Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 64)

Быть вовлеченным в некоторую активность значит «…поддерживать когнитивную и аффективную сосредоточенность на ней, мобилизовать свои психобиологические ресурсы» [Goffman 1963: 35]. Однако внимательность, сосредоточенность (как когнитивная характеристика) не полностью передает суть термина. В более ранней работе Гофман связывает вовлеченность с тем, что он называет идиомой телесности:

Нахмуренные брови, произнесенное слово или пинок – суть сообщения, которые участник коммуникации передает посредством текущей телесной активности; передача осуществляется лишь до тех пор, пока его тело воплощает и поддерживает некоторый вид деятельности… Таким образом, идиома телесности – это разновидность конвенционального дискурса… Действительно, понимание общей телесной идиоматики – одна из причин называть некоторую совокупность индивидов «обществом» [Goffman 1963: 14].

Пока зафиксируем: понятие вовлеченности соединяет в себе когнитивное и физическое, направленность внимания и телесность.

Откуда берется внимание к телесной вовлеченности в кибернетической по своему происхождению теории фреймов? Г. С. Батыгин указывал на феноменологический «шлейф» этого концепта. Взятая из словаря философии повседневности У. Джемса «вовлеченность», по выражению Батыгина, становится «социологическим дериватом» феноменологического понятия интенциональности: «Вовлеченность характеризует степень направленности на объект и является основным структурирующим фактором определения ситуации» [Батыгин 2002: 32].

Это сильное, но, на наш взгляд, ошибочное утверждение. Интенциональность – характеристика сознания, лишенная внятных телесных коннотаций. Вовлеченность же, скорее, отсылает к другому базовому термину из словаря феноменологической социологии – бергсоновскому attention à la vie, «напряжению внимания к жизни». Именно по этому критерию Шюц (вслед за Бергсоном) предлагает строить иерархию миров:

Наша сознательная жизнь обнаруживает бесконечное число различных планов, располагающихся в диапазоне от плана действия на одном краю до плана сновидения на другом. Каждый из этих планов характеризуется специфическим напряжением сознания: план действия демонстрирует наивысшую, а план сновидения – самую низкую степень напряжения. Согласно Бергсону, эти разные степени напряжения нашего сознания представляют собой функции нашего изменяющегося интереса к жизни: действие обозначает наш наивысший интерес к встрече с реальностью и ее требованиям, сновидение же полностью лишено интереса. Attention à la vie, внимание к жизни, есть, тем самым, базовый регулятивный принцип нашей сознательной жизни [Шюц 2003: 6].

Выше мы уже проанализировали отказ Гофмана от иерархии систем фреймов: нет первичных и вторичных, буквальных и небуквальных реальностей, автономным существованием обладают только типы отношений между ними. (Из этого тезиса сразу же открывается вопрос об иерархии самих типов отношений: является ли транспонирование, к примеру, первичным типом переноса по отношению к транспозиции или фабрикации?) Но здесь обнаруживается принципиально иной теоретический ход. Режимы вовлеченности допускают иерархическое упорядочивание. Есть режимы максимальной и минимальной вовлеченности во взаимодействие. Взаимодействие в одном и том же фрейме может быть «сыграно» с полной самоотдачей или нехотя, по инерции. И тогда между структурой фрейма и режимом вовлеченности нет отношений необходимости: порой ставка в прямом смысле слова больше, чем жизнь, хотя игра – казалось бы, принадлежит вторичной системе фреймов. Однако предельная вовлеченность в такую игру делает ее буквальным (literal) событием: для игроков из рассказа П. Зюскинда «Поединок» шахматная партия – по степени вовлеченности – является первичной реальностью. Иными словами, мы не можем иерархически упорядочить «октавы», но «стили артикуляции», режимы «интенсивности игры» могут быть упорядочены по напряженности исполнения.

Тогда как связаны между собой структурные характеристики взаимодействия индивидов и их экспрессивные режимы? Можем ли мы сказать, что некоторые фреймы взаимодействия всегда предполагают максимальный режим вовлеченности, а некоторые – напротив, требуют неполного погружения?

Вовлеченность – психобиологический процесс, в котором субъект перестает, по крайней мере частично, сознавать направление своих переживаний и познавательного внимания. Это собственно и означает сосредоточенность, поглощенность делом (engrossment). Из этого следует, что, если требуется поддерживать фокус внимания, это нельзя делать преднамеренно (по крайней мере, полностью), так как само подобное намерение ввело бы в контекст действия другой фокус внимания, не имеющий отношения к основному. Если проанализировать наше поведение, то оказывается, что оно обычно организовано вокруг определенного фокуса внимания, связанного с выполнением деятельности вовсе не потому, что мы стараемся поступать именно так, а не иначе. Только настоящая спонтанная вовлеченность порождает адекватное правильное поведение. Например, слушатель-европеец может точно знать, что исполняется индийская музыка, он даже может знать, что звучат инструменты сарод и табла, – и все-таки оставаться (и проявлять какие-то видимые симптомы этого) чуждым миру, в который его должно было погрузить слушание. Он не в состоянии следить за исполнением, он не способен вжиться в музыку, и отсюда у него возникает неприятное чувство, что он, слушая исполнителя, отсиживает время [Гофман 2003: 436].

Несмотря на легковесность и кажущуюся поверхностность приведенного примера, за ним стоит серьезное аксиоматическое допущение. В многообразных версиях «теории множественных миров» – от У. Джеймса до А. Шюца – параметр вовлеченности связан со структурными параметрами опыта [Вахштайн 2015]. На языке фрейм-анализа это допущение звучало бы так: в некоторые фреймы взаимодействия мы погружаемся полностью (театральное представление, политический митинг), а некоторые, напротив, не требуют самозабвенного погружения (поездка в метро или на лифте). Но Гофман «развязывает» структурные и экспрессивные параметры – тональности и стили артикуляции. Нельзя сказать, что в тональности Х можно играть только «маркато», а в тональности Y – только «портаменто». Режим вовлеченности и фрейм как контекст интеракции находятся в контингентных отношениях. Впрочем, это слишком серьезный вопрос, к которому еще не раз придется возвращаться фрейм-аналитикам, – не следует некритично принимать решение Гофмана на веру. Если между режимами вовлеченности и фреймами интеракции есть некоторая эмпирически верифицируемая зависимость, можно попытаться создать карту «экспрессивных режимов» города: проследить, где локализованы взаимодействия, предполагающие максимальную вовлеченность (стадионы? концертные залы?), а где – минимальную (метро?). Хотя сам такой замысел «экспрессивного зонирования» выглядит пока утопическим.

Другой ход – можно различить режимы и контуры вовлеченности. Режим – это то, насколько вы погружены в некоторое фреймированное взаимодействие, а контур – это то, насколько организация данного фрейма требует или не требует от вас погружения. Вы легко можете поплатиться штрафом из‐за непродолжительного разговора по сотовому телефону за рулем (потому что данный фрейм уже содержит в себе нормативный контур, предписывающий максимальную вовлеченность), но это вовсе не означает, что все водители одинаково сосредоточены на вождении.

Есть и еще один аспект режима вовлеченности, который делает этот концепт релевантным для городских исследований. Вовлеченность во взаимодействие непосредственно связана с его ритмической организацией. Фрейм и ритм – дополняющие друг друга концептуализации.

В одном из наших предыдущих исследований мы поставили в домах у испытуемых камеры и анализировали режимы вовлеченности в телепросмотр. К примеру, действия людей перед телевизором в период матча «Россия – Испания» были строго упорядочены и поделены на отрезки. В краткие периоды рекламных пауз происходила рассинхронизация – зрители покидали комнату, чтобы сделать бутерброд, перекурить, поделиться новостями с друзьями, или начинали щелкать каналами. Но с возобновлением трансляции все возвращалась на свои места. Т. е. в некоторый промежуток времени тысячи домохозяйств существовали синхронно, их действия были подчинены некоторому общему ритму, ритм этот задавался чередованием эпизодов матча и рекламных пауз [Вахштайн 2011a].

Такая поражающая воображение синхронизация возможна только в режимах максимальной вовлеченности. Поскольку взаимодействия в подобных режимах моноритмичны – трансляция матча выполняет функцию метронома, упорядочивая и подчиняя себе множество повседневных активностей. Наоборот, в режиме эпизодической вовлеченности испытуемые без труда делят свое внимание между чисткой картошки и просмотром музыкального канала. Каждое из этих действий обладает собственным ритмом. Итоговая наблюдаемая активность – это результат наложения двух ритмических рисунков друг на друга. Такая активность полиритмична.

В основе различения моноритмичности / полиритмичности повседневных взаимодействий лежит соотношение доминирующей и дополнительных вовлеченностей. Предполагается, что человек за рулем сосредоточен на вождении – это его доминирующая вовлеченность. Что не мешает ему курить, общаться с пассажирами, крутить ручку настройки магнитолы и поправлять зеркало заднего вида (конечно, если он не делает всего этого одновременно). Однако в случае сложной ситуации на дороге водитель вряд ли станет отвлекаться на фоновые активности: чем сильнее его включенность в процесс вождения, тем более выражен контур доминирующей вовлеченности, дополнительных же вовлеченностей не остается вовсе – его действия становятся моноритмичными. Напротив, в основании полиритмичности лежит принципиальная возможность рокировки доминирующих и дополнительных вовлеченностей.