Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 65)

Представьте человека, зачитавшегося книгой в метро и пропустившего свою пересадку. Изначально его деятельность полиритмична. Есть ритм поездки и ритм чтения – они не синхронизируемы и не сводимы друг к другу (глава не заканчивается всякий раз, когда поезд прибывает на очередную станцию). Даже если чтение составляет доминирующую вовлеченность, а «мониторинг среды» и ориентировка – дополнительную, два этих ритмических рисунка накладываются друг на друга: как бы ни был увлекателен сюжет, он отойдет на второй план, когда пассажир оторвется от чтения, чтобы сориентироваться относительно своего местонахождения. Но вот сюжет пересиливает все дополнительные вовлеченности, человек «с головой» уходит в события книги и его активность становится моноритмичной – она целиком принадлежит фрейму чтения. Пока читатель вновь не станет пассажиром, обнаружив, что должен был выйти тремя станциями ранее. Кратко это наблюдение можно резюмировать в форме парадокса: только моноритмичные события полностью принадлежат тому фрейму, в котором происходят.

Что не так с теорией фреймов? Исчезновение пространства

Арена, игральный стол, магический круг, храм, сцена, киноэкран, судебное присутствие – все они, по форме и функции, суть игровые пространства, то есть отчужденная земля, обособленные, выгороженные, освященные территории, где имеют силу свои особые правила. Это временные миры внутри мира обычного, предназначенные для выполнения некоего замкнутого в себе действия.

Выше мы дали набросок фрейм-аналитического концепт-графа. На первой орбите концептуализации города мы оставили только индивидов, их дискретные, разбитые на события, взаимодействия и контексты этих взаимодействий. В числе концептов второй орбиты у нас оказался весь джентельменский набор фрейм-аналитика: когнитивные схемы, метакоммуникативные сообщения, реквизит и декорации, режимы вовлеченности, ролевые диспозиции, а теперь еще и механизмы межфреймового переноса. Но вовсе не они делают город городом, а определенным образом фреймированные взаимодействия индивидов. И здесь мы сталкиваемся с серьезным препятствием для использования фрейм-анализа в городских исследованиях.

Для фрейм-аналитика пространство релевантно только как атрибут контекста интеракции. Пространству не остается места на первой орбите концептуализации. Получается, что физическое пространство – необязательный атрибут города. Следовательно, виртуальный Копенгаген в «Майнкрафте» – в той же степени город, что и его реальный прототип. Сцена не перестает быть сценой от того, что локализована не в физическом городском пространстве. В оптике анализа фреймов пространство исчезает. Точнее, «схлопывается» в характеристику дислокации, подобно тому как время «схлопывается» в характеристику секвенции:

…время играет особо важную роль так как драматические события разворачиваются именно во времени, они требуют напряженного ожидания исхода – даже в игре в шахматы по переписке. Но когда ответ формулируется в терминах фрейма, кажется, что время исчезает или сжимается, потому что одно и то же обозначение (квалификация события. – В. В.) может соответствовать и короткому, и долгому отрезку деятельности [Гофман 2003: 107].

С пространством все еще хуже: мы не уверены, что городская улица в фильме, городская улица в компьютерной игре, городская улица в сфабрикованном для тренировки спецназа искусственном городе «Райотсвилле» – это в равной степени «городские улицы».

Из сложившегося затруднения есть несколько выходов.

Первый – трусливый, но не лишенный смысла. Нужно переместить «место» на первую орбиту концептуализации. Да, города состоят из фреймированных взаимодействий. Но это не бесплотные взаимодействия в виртуальном пространстве. Города – суть совокупности вполне физических пространственных «сцен». Мы уже делали этот шаг в первой главе, когда описывали гофмановский способ концептуализации общественного пространства, и в четвертой – когда описывали фреймы взаимодействия в торговом центре. Изначально речь шла именно о физическом месте (и о правилах поведения в нем, которые позднее растворились в концепте фрейма). Этот ход требует возвращения к различению карты и территории. Карты нас больше не интересуют. Вернее, интересуют, но только как конкретные физические объекты, занимающие место в пространстве, а не как репрезентации этого пространства. Перемещение «мест» на первую орбиту концептуализации лучше всего работает в прикладных городских исследованиях – эмпирически ориентированным фрейм-аналитикам нет дела до сложных философских диспутов в духе франко-итальянской школы семиотики. Правда, такое решение требует определенного насилия над теорией фреймов, для которой эта проблематика является центральной.

Второй выход – мужественный, но абсурдный. Нужно решительно заявить: между картой и территорией нет разницы, а значит, Копенгаген в «Майнкрафте» должен интересовать исследователя города ничуть не меньше, чем реальный Копенгаген. И то и другое в равной степени – сцены взаимодействия. Победное шествие взаимодействий в «дополненной реальности» лишь укрепляет решимость теоретиков. Правда, такое последовательное решение требует насилия над объектом – уже непонятно, что делает городские взаимодействия именно «городскими».

Хуже того. Если мы всерьез отказываемся от пространства как от конститутивного признака города, что нас удержит от окончательного ухода в «вымышленные миры» —городские легенды, визионерские прожекты, визуализации градостроителей, когнитивные карты горожан? Чем тогда фрейм-аналитик отличается от многочисленных исследователей, наводнивших журналы статьями на тему «Кимры в фольклоре местных жителей», «Нью-Йорк в комиксах о Бэтмене», «Санкт-Петербург в фейсбуке москвичей» и пр.? В каждом из этих случаев можно говорить о фреймах и механизмах транспонирования, но тогда мы рискуем окончательно растворить города в репрезентациях, образах и культурных кодах, отказавшись от главного достижения микросоциологии города – «урбанизма повседневности».

Впрочем, выбор между теоретическим абсурдом и эмпирической трусостью не обязательно должен становиться выбором между двух зол: либо сохранение «многослойности» города с утратой его повседневного «субстрата» и уходом в бесконечный анализ репрезентаций, либо «уплощение» Фреймбурга до состояния Этномето-сити. Во-первых, из двух зол можно выбрать оба (как поступают наши коллеги – исследователи фреймов общественных движений [Сноу и др. 2013]). Во-вторых, можно попытаться найти теоретическое решение, которое задаст принципиально иное отношение между физическими и нефизическими городскими сценами. Но такое решение потребует уже совершенно иных теоретических ресурсов (об одном из них – социальной топологии – мы поговорим в последней главе).

Фрейм-анализ между социологией и эпистемологией

Подходов может быть бесчисленное множество, но ни в одном из них нет места… ничему такому, что противоречило бы Чарльзу Дарвину или пленило бы Гитлера (за исключением Чарльза Дарвина).

Рано или поздно редактор задаст мне вопрос – почему именно Фреймбургу я посвятил две главы вместо одной и не стоит ли выбросить половину написанного, пощадив читателя. Коллеги незамедлительно заподозрят меня в попытке издать еще одну книгу о теории фреймов вместо обещанной книги об эпистемологии города. Оправдываясь, я, скорее всего, скажу, что это – самая важная глава, что мне было необходимо исправить те ошибки, которые я допустил в предыдущих текстах по теории фреймов, наконец, что режим вовлеченности в событие письма оказался настолько интенсивным, что я просто «пропустил свою остановку». Но те, кто сопоставят текст первой и пятой главы, легко поймут причину моей несдержанности. Из всех описанных выше способов концептуализации города именно теория фреймов ближе всего к предложенной в первой главе «концептуализации концептуализации». То, как мы описываем работу исследователя, пытающегося распознать, квалифицировать и объяснить свой объект, и то, как Гофман описывает поведение индивида, распознающего, квалифицирующего и маркирующего ситуации взаимодействия, – суть гомологичные описания. Концептуализация и фрейминг изоморфны. Так мы сталкиваемся с эффектом изоморфизма двух уровней описания – эпистемического и теоретического.

Г. Суонсон пишет:

Мы понимаем или объясняем какое-то эмпирическое событие, показывая, что оно является примером, аспектом, фазой, следствием или причиной других событий. Концептуализация есть символическая формулировка таких отношений. Объяснение события предполагает несколько его концептуализаций. Например, движение руки может быть концептуализировано в физических терминах как высвобождение энергии, в биологических терминах – как нейромускулярный процесс, в психологических терминах – как симптом тревожности, а в социальных терминах – как жест приветствия. Особенно опасно для нас то, что такого рода истолкование, множественная концептуализация события, подменяет определение шагов, посредством которых события одного порядка – поведенческое взаимодействие – превращаются в события другого порядка – социальное взаимодействие. То обстоятельство, что движение руки можно с одинаковым успехом понимать как показатель тревожности и как жест приветствия, ничего нам не говорит о том, что оно может быть и тем, и другим одновременно или быть одним, не будучи другим [Swanson 1966 цит. по Гофман 2003: 85].