Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 66)
Говоря «Мы понимаем…», Суонсон имеет в виду исследователей и философов, отстраненных наблюдателей социального мира. Но когда Гофман приводит этот пассаж в «Анализе фреймов», класс наблюдателей стремительно расширяется, охватывая всех социальных субъектов.
По всей вероятности, мы не сможем бросить даже мимолетный взгляд на происходящее, чтобы не применить какую-нибудь интерпретационную схему, с помощью которой строятся предположения о предшествующих событиях и ожидания того, что произойдет сейчас [Гофман 2003: 99].
Здесь «мы» – все участники социального взаимодействия. А значит, концептуализация – больше не привилегия исследователя. Этот изоморфизм теоретического и эпистемического описания станет еще более очевидным, когда мы дойдем до теории метафоры.
Означает ли эффект изоморфизма, что мы обречены выбирать ту теорию, которая в большей степени соответствует нашим эпистемическим установкам? Если мы верим, что познание начинается с создания языка описания, что первая задача исследователя – «схватить» объект в различениях этого языка, то и на уровне конкретного исследования мы предпочтем тот язык описаний, в котором взаимодействующие субъекты непрерывно заняты «концептуализацией» происходящего, отбором релевантных интерпретативных схем, усложнением своих когнитивных решеток? Или, наоборот, теоретический язык навязывает свою аксиоматику уровню рефлексивных самоописаний исследователя? И если мы верим, что социальный мир представляет собой поле боя агентов, борющихся друг с другом за приращение собственных политических, символических и экономических ресурсов, то и на уровне эпистемологической аксиоматики мы допускаем, что исследование – это боевое искусство, а его результат – «ставка» ученого в борьбе за влияние?
Ни одно из двух решений не кажется нам удовлетворительным. Эпистемические аксиомы не диктуют выбор конкретного теоретического языка. Есть исследователи, которые разделяют наши взгляды на природу концептуализации, но это никак не определяет их выбор «ресурсов воображения» – от теории игр до культурсоциологии. И наоборот, есть теоретики фреймов, которые искренне полагают, что концептуализация – избыточная и необязательная операция, поскольку наш объект сам рассказывает нам о том, чем является (как если бы язык фрейм-анализа был родным языком социального мира). Иными словами, отношения двух уровней рефлексии – рефлексии объекта в языке теории и рефлексии теории в языке эпистемологии – не предзаданы и контингентны. (Хотя нам действительно сложно представить себе этнометодолога, который согласился бы с идеей множества теоретических языков или с тезисом о контингентной природе концептуализации.)
Что по-настоящему требует объяснения – не изоморфизм двух уровней рефлексии, а то, что два этих уровня обнаруживают такую степень свободы друг от друга.
Глава 6. Городские материальности: архитектура и техника
В предыдущих главах мы рассматривали уже готовые теоретические ресурсы, которые либо давно вошли в обиход исследователей города («сообщества» и «практики»), либо все еще борются за получение прописки в области городских исследований («фреймы»). Идет ли речь об этнометодологии, бурдьевистской социологии, теориях сообществ или фрейм-анализе, главная концептуальная работа уже проделана за нас: основные интеллектуальные ходы просчитаны, проблемные зоны выделены, опасности известны. Теоретически подкованному исследователю-эмпирику остается только собрать свою схему объекта, выделив концепты первой и второй орбиты, соединив различения, построив свой Х-бург и Y-полис. Оптика фундаментальной теории подсказывает ему, что релевантно, что интересно, на что следует обратить внимание при создании инструментария, какие взаимосвязи искать и как интерпретировать полученные в итоге данные. Платой за обращение к готовой фундаментальной теории при разработке собственной прикладной концептуализации часто становится унаследованная «слепота»: шаблонные теоретические схемы дают одни и те же готовые клишированные ответы на самые разные вопросы. Кодируя город, делая его «считываемым» и «объяснимым», мы легко становимся заложниками чужих аксиоматических допущений. Отсюда постоянный поиск новых ресурсов, интуиций и различений.
Однако новые теоретические ресурсы, как правило, неконсистентны и не дают никакого связного образа объекта. Схватывая что-то, долгое время остававшееся невидимым, благодаря работе проверенных и многократно апробированных механизмов воображения, они требуют постоянного совершенствования и уточнения. Им далеко до силы и ясности привычных концептуальных схем. Впрочем, без работы с новыми различениями дисциплина обречена на теоретическую стагнацию. Поэтому следующие две главы будут посвящены попыткам импорта в социологию города относительно недавних теоретических интуиций – «поворота к материальному», исследований науки и техники (STS), социологии вещей, акторно-сетевой теории, социальной топологии и теории ассамбляжа. Задача такого импорта: показать, как можно мыслить материальность города и его элементов.
Развеществление здания
Перед нами реклама фирмы «Пандзани»: две пачки макарон, банка с соусом, пакетик пармезана, помидоры, лук, перцы, шампиньоны – и все это выглядывает из раскрытой сетки для провизии… Попытаемся выделить те сообщения, которые, возможно, содержатся в данном изображении.
Материален ли город? Ответ на этот вопрос столь же очевиден для обывателя, сколь проблематичен для исследователя. Как горожане, мы знаем, что город состоит из материальных объектов: автомобили, здания, тела, метро, асфальт, плитка и иные атрибуты городской жизни недвусмысленно материальны. Авторы, использующие прием синтагматического смещения, могут легко «добавить» материальные атрибуты в плавильный котел вязкого урбанистического нарратива. Социологам, которым для построения концептуальной схемы приходится прибегать к парадигматическому сдвигу, крайне тяжело увидеть в объектах городской среды именно материальные объекты.
К примеру, скамейка в лос-анджелесском парке представляет собой материальный объект. Обыватель может оценить – насколько удобна или неудобна она в повседневном обиходе. Но социолог сразу же обнаружит ее скрытую политическую природу: мэрия заказала дизайнеру создать скамью, на которой не смогут спать бездомные [Davis 1990]. Или возьмем нью-йоркский мост. Обывателю может случайно показаться, что мост материален и не имеет никакой иной функции, кроме как связывать Манхэттен с Лонг-Айлендом. Но социолог сразу же обнаружит за его формой интересы правящей элиты: Роберт Мозес намеренно построил мост таким образом, чтобы высокие автобусы из Гарлема не могли попасть на элитные лонг-айлендские пляжи [Winner 1986]. Материальные мосты скрывают социальную сегрегацию.
Почему идея простого и бесхитростного материального объекта в городском пространстве – объекта, который ничего не скрывает и ничего не выражает, не служит ни инструментом, ни реквизитом, ни декорацией, ни знаком, ни набором функций – настолько неприятна социологу? Потому что тогда про этот объект нечего сказать. Обратите внимание, ни в одной из разобранных выше концептуализаций материальные объекты не находятся на первой орбите, т. е. не являются конститутивным признаком города. Вещи не делают город городом – городом его делают социальные отношения, практики, смыслы, ресурсы, сообщества, взаимодействия, идентичности, дискурсы, сообщения, события и т. п. Материальные же объекты не входят в регион «первичных реальностей» социологического языка. В конечном итоге их нужно заместить социальным феноменом так же, как физическое пространство в Бурдьёполисе подменяется социальным пространством.
Брюно Латур, один из отцов-основателей акторно-сетевой теории и живая икона «поворота к материальному», спрашивает:
Что для респектабельных общественных наук означало бы дать природным феноменам социальную интерпретацию? Показать, что кварк, микроб, закон термодинамики, инерциальная система наведения и т. п. в действительности суть не то, чем они кажутся – не подлинно объективные сущности внеположной природы, а хранилища чего-то еще, что они преломляют, отражают, маскируют или скрывают в себе. Этим «чем-то еще» в традиции общественных наук непременно выступают некие социальные функции и факторы. Так, социальная интерпретация, в конечном счете, подразумевает способность
Критический выпад Латура адресован, прежде всего, его оппонентам – последователям Пьера Бурдьё, для которых всякая материальная вещь (от окружающих нас объектов городского пространства до космических летательных аппаратов) есть социальный конструкт, результат объективации, порождение социальных отношений. В то же время аргумент Латура справедлив для всего корпуса теорий, опирающихся на незыблемую аксиому социологического мышления: