Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 51)

…9 часов утра, звенит школьный звонок, половина учеников уже в классе, большинство из них читает учебники. В класс, улыбаясь, входит учитель: «Доброе утро. Хорошо, что вы уже достали книги». Учитель садится за стол, наводит порядок, начинает отмечать присутствующих. В это время в класс заходит большая группа детей. Вновь прибывшие разговаривают, обмениваются футбольными карточками, время от времени поглядывая на учителя.

Учитель: Прекрасно, начинаем перекличку, поторопитесь занять свои места, футбольные маньяки… Я слышал, Манчестер Юнайтед снова проиграл.

Болельщики команды: Да, но они все равно лучше Ливерпуля.

Учитель: (с сарказмом в голосе) Неужели? Должно быть, это из‐за того, что они не едят шпинат. Итак, Мартин, Дорин, Элан, Марк (называет имена, а дети отвечают).

В класс застенчиво входит и направляется на свое место опоздавший ребенок. Другие ученики показывают на него и смеются.

Ученик: Эй, Дункан, куда направляешься?

Учитель: Дункан, подойди ко мне. Ты снова опоздал, опоздал на три минуты. Что произошло?

Дункан: Простите меня, сэр.

Учитель: Я спросил: «Что произошло?»

Дункан: Я проспал, сэр.

Учитель: Надеюсь, сейчас ты уже проснулся?

(Другие дети смеются.)

Дункан: Да, сэр.

Учитель: Да, лучше бы встал на три минуты в 4 утра и после этого не ложился.

Класс смеется, Дункан садится на свое место. Учитель завершает перекличку [Гидденс 2003: 207].

Учитель здесь совмещает роли солиста и дирижера. Он сохраняет фокус внимания аудитории на своих репликах (обрывая попытки отдельных «заводил» поддразнить опоздавшего ученика), он тестирует настроение аудитории, он ставит жесткие рамки взаимодействию, технично переводя его из формата асимметричного, но все же неформального общения, в формат строгого следования сценарию урока. Необходимое условие возможности такого формата – изоляция данной «сцены» от иных «сцен» социальной жизни. Классная комната герметична:

Свойственный школам тотальный контроль над расположением и поведением индивидов возможен благодаря тому, что дисциплинарная власть концентрируется здесь внутри обособленных классных аудиторий [там же: 209].

Обособленность некоторых «сцен» городской жизни – их способность быть в городе и не быть городом – традиционно делает дисциплинарные контексты излюбленным предметом изучения социологов. Классная комната у Полларда, психиатрические клиники у Гофмана, тюрьмы у Фуко – герметика этих контекстов позволяет исследователям на время вынести за скобки сам город, как если бы их собственная локализация была вторичной по отношению к их способности локализовать, дислоцировать, фреймировать человеческие взаимодействия.

«Гофмановский „Анализ фреймов“ может быть понят как попытка „распаковать“ идею контекста», – замечает Томас Шефф, один из классиков американской социологии эмоций и известный почитатель таланта Ирвинга Гофмана [Scheff 2005]. (Впрочем, тут же добавляя, что сама эта идея часто вводит в заблуждение ученых-гуманитариев своей «глобальностью и недифференцированностью».) Мигель Зикарт, критик гофмановского контекстуализма, предупреждает: «Понятие контекста опасно. Слово, часто используемое в социологических исследованиях, контекст, применяется для обозначения всего, что окружает человеческое действие» [Sicart 2014: 106]. Однако тут же нехотя признается: «Я вынужден сохранить понятие контекста из‐за его интуитивной ясности и укорененности в обыденном языке» [там же]. Практически все пишущие об «Анализе фреймов» (и критики, и почитатели) сходятся в одном: фрейм – это собирательное обозначение типичного, воспроизводимого контекста повседневных взаимодействий. Нет контекста – нет взаимодействия.

Исследователю, который решит воспользоваться ресурсами фрейм-анализа для изучения городской жизни, можно теперь только посочувствовать. Потому что «фрейм» – концепт-канатоходец. Он должен одновременно схватывать как минимум три разных аспекта повседневного мира:

– пространственно-временные характеристики фрейма как контекста взаимодействия (дислоцированность и секвенциональность);

– метакоммуникативные характеристики фрейма как «сообщения о сообщениях»;

– когнитивные характеристики фрейма как схемы категоризации социальных событий.

При этом фрейм-аналитик может смещать акценты по своему усмотрению, но он не может:

а) редуцировать фреймирование к «профайлингу», когнитивной механике различений и категоризаций (как это делает Эвиатар Зерубавль [Zerubavel 1991]);

б) свести фрейм к набору метакоммуникативных сообщений (как это делает Грегори Бейтсон);

в) ограничиться описанием жестких пространственно-временных контекстов взаимодействия, предписывающих и детерминирующих протоколы поведения (как в приведенном выше примере делает Энтони Гидденс).

Но и это еще не все. То место, на которое в социальной теории претендует понятие фрейма – место собирательного обозначения контекста человеческого взаимодействия в конкретных обстоятельствах «здесь и сейчас» – уже занято другим концептом. Цитата из книги Энтони Гидденса, которую мы привели выше в сокращенном виде, полностью звучит так:

Под термином «контекст» (Гофман употребляет вместо него понятие «ситуации») мы будем подразумевать те диапазоны или участки пространства-времени, в рамках которых происходят конкретные встречи…

Даже классик фрейм-анализа Ирвинг Гофман начинает с концепта ситуации и лишь после долгих размышлений все же решает заменить ее фреймом.

Почему? Именно здесь в фокусе оказывается третье (а исторически – первое) основание анализа фреймов – символический интеракционизм.

Фрейм vs. ситуация

Один из создателей американского прагматизма Дж. Дьюи писал:

Мы никогда не воспринимаем и не формируем суждений об объектах и событиях изолированно, а только в связи с контекстуальным целым. Это последнее и есть то, что называется ситуацией [Dewey 1966; цит. по Коул 1997].

На первый взгляд, ситуация – категория, идеально подходящая для изучения контекстов человеческих взаимодействий. Предложенная в философии прагматизма, она переходит в социологию Чикагской школы, где детально разрабатывается Уильямом Томасом [Social 1991: 6], а затем становится одним из центральных понятий теории символического интеракционизма [Blumer 1969; Glazer, Strauss 1972].

Сегодня кажется странным, что Чикагская школа породила сразу две настолько различные исследовательские программы. Однако по мере того, как первые два поколения исследователей-чикагцев сменяются третьим (Г. Блумер, А. Стросс), на самом старом американском факультете социологии интеракционистская теория плавно вытесняет столь дорогую сердцу первых чикагских социологов теорию сообществ и городскую экологию.

В сущности, весь символический интеракционизм, по мысли его создателя Герберта Блумера, может быть сведен к трем базовым аксиомам:

– люди взаимодействуют друг с другом на основе тех значений, которые они приписывают различным аспектам окружающего их мира;

– эти значения сами, в свою очередь, являются производными от социального взаимодействия;

– эти значения непрерывно изменяются в процессе их социального использования [Blumer 1969: 321].

Отталкиваясь от этих аксиом, Блумер развивает собственную концептуализацию социальной жизни – концептуализацию, в которой на удивление мало места отведено специфике именно городских взаимодействий. Возможно, отцу-основателю символического интеракционизма было важно показать, что созданная им теория – куда шире узкого «эмпирицистского» взгляда его предшественников в Чикаго (прежде всего, конечно, Р. Парка и Л. Уирта) и не фиксирована ни на каком конкретном объекте. Современные же апологеты чикагской школы связали работы «первых чикагцев» и «их наследников» – так, как если бы символический интеракционизм был органичным продолжением городских исследований отцов-основателей Чикагской школы [Jacobsen, Antoft, Jørgensen 2014].

Для исследователя-интеракциониста не существует контекста взаимодействия вне представлений взаимодействующих об этом контексте, вне их определений ситуации. Эта аксиоматика нашла свое наиболее полное воплощение в работах Ансельма Стросса, посвященных исследованию «контекстов осознания» (awareness contexts) и «переговорных контекстов» (negotiation contexts) [Glazer, Strauss 1972]. По мысли Стросса, люди в повседневном мире непрерывно осуществляют коммуникативную «пристройку» друг к другу, а потому их определения ситуации согласуются между собой, приводятся к общему знаменателю подобным имплицитным обсуждением. Таково интеракционистское видение проблемы контекстуальности.

Но насколько оно характерно для работ Гофмана?

Неудовлетворенность понятием «определения ситуации» и интеракционистским видением повседневного взаимодействия становится особенно заметной в зрелых работах Гофмана. Критикой этого концепта открывается «Анализ фреймов». По утверждению Гофмана, теорема Уильяма Томаса («Если люди определяют ситуации как реальные, они реальны по своим последствиям») дает начало ошибочной вере социолога в «конструируемость» социальной реальности. Замешанная на вере и традиции, теорема Томаса является скорее аксиомой, нежели теоремой. Ее невозможно опровергнуть, но ей можно противопоставить иное видение контекстуальности повседневного мира: