Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 50)

Теперь мы можем зафиксировать проблему, возникающую при соединении двух аналитических инструментов: теории фреймирования как когнитивного процесса (распознавания, категоризации, квалификации, «профайлинга») и кибернетической по своему происхождению теории метакоммуникации. В описанном выше исследовании мы не смогли побороть искушения и оставили на первой орбите концептуализации только «сообщения»: коммуникативные и метакоммуникативные. Человеческие действия в городском пространстве были сведены нами к цепочке сигналов-сообщений, которыми люди обмениваются во взаимодействии. Контексты взаимодействий также были редуцированы к набору коммуникативных и метакоммуникативных сообщений. А как только «сообщения» оказались в привилегированном положении, у нас не осталось ни «мест» (место – это сообщение), ни «действий» (действие – это сообщение), ни их «контекстов» (контексты – это тоже сообщения). Стоило ли критиковать этнометодологов, растворивших все многообразие событий и контекстов городской жизни в рутинных нерефлексивных «практиках» горожан, если мы сами растворили их в «сообщениях»? Теперь вместо плоского и текучего города Этномето-сити у нас на исследовательском мониторе появился собранный из дискретных сообщений (причем принадлежащих разным логическим уровням) город Фреймбург. Но теоретический выигрыш этой замены, мягко говоря, не очевиден.

Дальше – хуже. Коммуникативные и метакоммуникативные сообщения не привязаны к повседневным взаимодействиям. Точнее, повседневность – это только один из логических уровней коммуникации (который Гофман назовет «первичной системой фреймов»). К примеру, бренд города – тоже результат фреймирования: сообщение «Монпелье – здоровый город!» у Чарльза Лэндри подозрительно напоминает сообщение «Это – игра» у выдр Бейтсона. Генеральный план города – такой же фрейм. Он явно представляет собой метакоммуникативное сообщение для планировщиков. Наконец, перед исследователем открываются манящие перспективы изучения фреймов города в нарративах, текстах и документах. А значит, ничего не останавливает социолога от строительства монструозной «лестницы Яакова», по которой – подобно ветхозаветным ангелам – восходят и нисходят сообщения разной природы и организации. (Такую «лестницу», призванную соединить микро- и макроуровень анализа, Г. С. Батыгин назвал «континуумом фреймов» [Батыгин 2002]. Аналогичный ход мы найдем в интерпретативном политическом анализе [Яноу, ван Хульст 2011].). Зафиксируем: это явное и недвусмысленное предательство микросоциологического лагеря, отказ от требования изучать город как совокупность наблюдаемых повседневных феноменов городской жизни. Впрочем, Грегори Бейтсон никогда и не клялся в верности теории повседневности. А его соратникам по когнитивному фронту и вовсе чужда эта проблематика.

Как вернуть фрейм-анализ в лоно микросоциологии? Для начала необходимо отказаться от «тирании сообщений» и перенести акцент на изучение конкретных структурированных контекстов повседневного взаимодействия.

«Сцены» городской жизни

Под кажущимся беспорядком старого города там, где он функционирует успешно, скрывается восхитительный порядок, обеспечивающий уличную безопасность и свободу горожан. Это сложный порядок. Его суть – в богатстве тротуарной жизни, непрерывно порождающей достаточное количество зрячих глаз. Этот порядок целиком состоит из движения и изменения, и хотя это жизнь, а не искусство, хочется всё же назвать его одной из форм городского искусства.

Если для Грегори Бейтсона фрейм – нечто среднее между рамой картины (аналогия, которую он полагает слишком конкретной) и границей множества (аналогия, которая ему кажется слишком абстрактной), то для Ирвинга Гофмана, прослушавшего курс лекций Бейтсона и сделавшего соответствующие выводы, фрейм – это, прежде всего, сцена. Сцену (в отличие от реквизита и декораций) невозможно без потерь свести к набору «сообщений» и «сообщений о сообщениях»34. Во-первых, она пространственна и материальна, при этом ее материальность – нечто большее, нежели просто «символическая граница». Таково первое значение «сцены» – конкретное физическое место, имеющие ясные материальные пределы. Во-вторых, сцена – это фрагмент спектакля. Мы говорим «в первой сцене», «во второй сцене», указывая не только на темпоральную локализацию некоторого сценического события, но и на последовательность событий, связанных разными «сюжетными линиями». То, в какой сцене происходит событие Х, позволяет понять его смысловую организацию через отсылку к предшествующим и последующим событиям. Наконец, в-третьих, сцена – характеристика самой драматургии взаимодействия. «Напряженная сцена», «затянутая сцена», «незавершенная сцена» и т. д. – таковы возможные характеристики эпизодов социальной драмы как экспрессивных событий особого рода.

Что конкретно мы имеем в виду, когда говорим «сцены городской жизни»? По-видимому, все три упомянутых аспекта: локальность, секвенциональность и экспрессивность. Горожанин переходит от сцены к сцене, меняя пьесы, роли и декорации, где-то выходит на передний план, а где-то пробегает за кулисами, где-то появляется лишь единожды, а куда-то возвращается ежедневно, где-то выкладывается «по полной», а где-то халтурит, растворяясь в массовке. Спальня, двор, переход, магазин, вагон, улица, офис, аудитория, конференц-зал, переговорная, такси, кабинет… Смена мест маркирует смену эпизодов соприсутствия (даже если взаимодействие при этом ограничивается избеганием прямого зрительного контакта). Благодаря перемене сцен мы можем говорить о городской жизни в терминах дислокации, секвенции и экспрессии.

К экспрессии мы вернемся позже, когда речь пойдет о режимах вовлеченности. Первые же две характеристики – локальность и секвенциональность – часто «схлопываются» в понятии контекста. Лучше всего эта линия гофмановских исследований была развита Энтони Гидденсом.

Э. Гидденс: классная комната как фрейм взаимодействия

Под термином «контекст», – пишет Гидденс, – мы будем подразумевать те «диапазоны» или «участки» пространства-времени, в рамках которых происходят конкретные встречи… Контекст включает физическую среду взаимодействия, но одновременно не является только пространством, «в котором» оно происходит. Элементы контекста, в том числе временная последовательность телодвижений и разговоров, регулярно используются субъектами деятельности в процессе построения коммуникаций» [Гидденс 2003: 124–125].

Заметим, коммуникация у Гидденса – это то, что актуализирует некоторые наличные элементы пространственно-временных контекстов; сами контексты не редуцируются к коммуникативным или метакоммуникативным сообщениям. Фокусировка на пространственности и последовательности эпизодов взаимодействия заставляет его акцентировать не коммуникативный, а рутинный характер социальной жизни:

…типичные модели перемещения индивидов можно представить как многократное повторение рутинных действий на протяжении дня или более длительных пространственно-временных промежутков. Субъекты деятельности перемещаются в физических контекстах, свойства и особенности которых вступают во взаимодействие с их возможностями, одновременно с тем, как сами субъекты взаимодействуют друг с другом. Взаимодействия индивидов, перемещающихся в пространстве-времени, порождают «связки деятельности» (или – в терминологии Гофмана – социальные взаимодействия) на «станциях» или в определенных пространственно-временных пунктах, расположенных в пределах ограниченных областей (например, домов, улиц, городов, штатов)» [там же: 177].

Возьмем обычный день обычного английского школьника. Гидденс представляет его себе примерно так:

Пребывание ребенка дома в течение дня может быть поделено на три отдельных периода – сон с ночи до раннего утра, возвращение из школы во второй половине дня и приход из кино вечером. Некоторые элементы распорядка дня школьника, безусловно, сильно стандартизированы (поход в школу и возвращение домой), тогда как другие (посещение кинотеатра) не являются таковыми [там же: 205].

Заметим, Гидденс вынес за скобки (а вернее, свел к простым «транзитам») все перемещения мальчика по улице, непродолжительные остановки и спонтанные интеракции – в конце концов, школьник мог зайти за мороженым или остановиться поболтать с другом. Его интересуют только устойчивые, замкнутые, имеющие четкую пространственную локализацию «сцены» взаимодействий (которые он вслед за Т. Хэгерстрандом называет «станциями» или «доменами» [Hägerstrand 1975]). Самым жестким и дисциплинирующим контекстом из трех перечисленных выше оказывается школьный класс.

Наиболее строгие формы организации аудиторного пространства предполагают, как правило, детальное определение позиций тела, движений и жестов. Пространственное расположение учителя и учеников, характерное для контекста классной комнаты, совершенно отлично от того, что встречается в большинстве других взаимодействий лицом к лицу… Казалось бы незначительные, на первый взгляд, детали – такие как поза и положение тела, – на которые обращал внимание Гофман, отнюдь не случайны [Гидденс 2003: 206–207].

Если даже положение тела и жесты – производные от жесткого дисциплинарного контекста, что же остается на долю самого взаимодействия? Рефлексивное управление событиями интеракции. Менеджмент в сфере «отрезков деятельности». Диалектика контроля и сценическая экспрессия. В качестве примера Гидденс анализирует фрагмент драматургии школьной жизни, описанный Поллардом [Pollard 1980]: