Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 52)
Определение ситуации как реальной, несомненно, влечет за собой определенные последствия, но, как правило, они лишь косвенно влияют на последующий ход событий; иногда легкое замешательство нарушит привычный сценарий и едва ли будет замечено теми, кто неправильно распознал ситуацию. Весь мир – не театр, во всяком случае, театр – еще не весь мир [Гофман 2003: 61].
Позднее в интервью Дж. Верховену Гофман добавит:
Социологи по-разному, но всегда верили в социальное конструирование реальности. Вопрос в том, на каком уровне она конструируема? На индивидуальном? На уровне малых групп? …Я верю, конечно, что социальная среда в значительной степени социально конструируема, также я убежден, что существуют некоторые биологические основания, которые должны быть приняты во внимание. Но в чем мои взгляды отличны от взглядов социальных конструктивистов, так это в том, что я не считаю индивида способным многое сконструировать в одиночку. Индивид, скорее, приходит в мир, который уже в том или ином смысле установлен… [Verhoven 2000: 218].
Участники взаимодействия не создают определений ситуации. Они лишь распознают их и поддерживают совместными усилиями [Батыгин 2002: 61]. Соответственно, необходим иной концепт; понятия «ситуации» и «определения ситуации», укорененные в Чикагской традиции, не дают представления о жестких рамках взаимодействия и его автономных контекстах. Именно в поисках такой концептуализации Гофман (в середине 60‐х годов) отходит от символического интеракционизма и обращается к кибернетической теории коммуникации Г. Бейтсона. Сохранив, впрочем, понятие интеракции в качестве одного из концептов первой орбиты.
Итак, город для фрейм-аналитика – это совокупность повседневных взаимодействий в более или менее жестких пространственно-временных рамках. На первой орбите концептуализации остаются
Этого наброска уже достаточно, чтобы перейти к прикладной концептуализации для эмпирического исследования (вроде того, что мы описали выше на примере торгового центра «Охотный ряд»). Отправной точкой такого исследования может послужить конкретное место, размеченное и коммуникативно маркированное (аэропорт [Корбут 2015], зал суда [Maynard 2000], университетская библиотека [Crabtree 2000], избирательный участок [Вахштайн 2011b]), устойчивый и воспроизводимый паттерн взаимодействия (лекция [Гофман 2007], клиническое обследование [Tannen, Wallat 1987], митинг [Агапов 2013], поездка в трамвае [Смолькин 2014]), а также реквизит [Кловайт 2015] и декорации [Степанцов 2017] или шире – некоторое метакоммуникативное сообщение (к примеру, в упомянутом выше гронингенском эксперименте тестировалось влияние трех таких сигналов: рекламы магазина, граффити и взрыва петард).
Эмпирическое исследование, выполненное в фрейм-аналитической оптике, может прояснить отношение между отдельными дискриминативными концептами применительно к каждому конкретному фрагменту взаимодействия.
Поезд дальнего следования – очень специфический фрейм коммуникации. Правила поведения здесь близки к правилам поведения в коммунальной квартире, но существенно от них отличаются. Объединяет их то, что в обоих случаях мы имеем дело с «полупубличным» пространством – пространством, которое не является ни публичным (улица), ни приватным (квартира) в полном смысле слова. Ключевое же отличие состоит в «практиках инхабитации», тех множественных незаметных действиях, которые совершают обитатели для временного присвоения и обживания занятой территории. (Например, протирание влажными салфетками некоторых поверхностей в купе, затыкание щелей в раме невостребованной частью постельного комплекта, расстилание салфетки на столе, раскладка постельного белья на полке как знак того, что она с этого момента перестает быть общественным пространством и т. д.). Поведение в купе поезда дальнего следования ритуализировано и регламентировано: есть распространенные способы вступления в коммуникацию (предложение присоединиться к трапезе) и допустимые возможности ее избегания (которых у обитателей верхних полок всегда больше). В отличие от купе, пространство плацкартного вагона требует куда больших «инвестиций» для поддержания фрейма полуприватного взаимодействия.
Одежда – один из самых простых способов «кодирования» места. По мере того как 90‐е годы уходят в прошлое, спортивный костюм перестает быть частью фрейма публичного пространства: появление в нем на центральной улице города, скорее всего, приведет к нежелательной для его носителя категоризации («быдло вышло в город»). Хотя в отдельных дворах и районах спортивная униформа все еще весьма распространена, это, скорее, свидетельство того, что подобные дворы и районы воспринимаются их обитателями как не вполне публичные территории. С другой стороны, спортивный костюм не стал инструментом чисто функционального кодирования – он не был заточен в спортзалы и фитнес-центры, не ассоциируется исключительно с занятиями спортом. Культурная биография спортивного костюма в России еще ждет своего исследователя, пока же сама эта форма одежды оттеснена в зону полуприватного мира. Соответственно, спортивный костюм сегодня – такая же полупубличная униформа, как купе поезда – полупубличное пространство. Чем, видимо, объясняется их избирательное сродство.
Приведенный пример – это, конечно, шутка. Но иногда шутка – не самый плохой способ сформулировать гипотезу. Как реквизит маркирует взаимодействие пассажиров и как вовлечен в драматургию вагонной коммуникации? Чтобы ответить на этот вопрос сначала нужно создать детальное описание устойчивых и воспроизводимых паттернов интеракции, понять, как производятся и поддерживаются границы между полуприватными и публичными (например, вагон-ресторан) зонами, каковы ролевые диспозиции взаимодействующих, как «считывается» спортивный костюм остальными «актерами», есть ли взаимосвязь между типом взаимодействия (коллективные возлияния vs. индивидуальное чтение) и используемым реквизитом.
Для фрейм-аналитика нет неинтересных мест и неинтересных взаимодействий. К примеру, каким образом организация пространства и материальной оснастки избирательных участков в восточной Хорватии заставляет некоторых избирателей изменить свое исходное решение – голосовать за кандидатов от национальных меньшинств [Вахштайн 2011b]? Если избирательный участок в западной Боснии организован в здании, бывшем еще недавно тюрьмой для военнопленных и гражданского населения, как это отражается на механике взаимодействия? Как превращение нескольких наиболее престижных московских кладбищ в публичные зоны – с вайфаем, кафе и музыкой – сказывается на категоризации, «считывании» этих пространств посетителями [Кучерявая 2016]? Как имплицитные и эксплицитные сообщения, вписанные в пространство московского ВВЦ, связаны с траекториями перемещения и формами взаимодействия его посетителей [Пузанов, Степанцов 2014]? Или – как в случае приводимого ниже исследования – что позволяет посетителям фестиваля современного искусства и архитектуры категоризовать, «считать» и распознать некоторый объект именно в качестве произведения искусства, а не функциональной постройки?
Фестиваль ландшафтных объектов «Архстояние» представляет собой совокупность произведений современного искусства, расположенных на площади в 120 гектаров в районе деревни Никола-Ленивец (Калужская область, берег реки Угры). Посетителям, живущим в кемпингах на территории парка, предлагается самим отделить арт-объекты от вполне функциональных построек – вроде сараев, домов художников или старой деревенской церкви. Сделать это не всегда просто. К примеру, арт-объект за авторством Оскара Мадеры под названием «Функциональное мычание» представляет собой хорошо узнаваемый дачный сарай. Но только с двумя крышами. Вторая крыша – идентичная и симметричная первой – призвана добавить объекту абсурдной избыточности. По мысли автора, «две абсолютно одинаковые крыши делают объект не совсем сараем, но при этом не делают ни домом, ничем другим». Дисфункциональное удвоение вполне функционального архитектурного элемента призвано «проблематизировать» и «остраннить» привычную утилитарную постройку.