Виктор Урвачев – Лётная книжка лётчика-истребителя ПВО (страница 9)
Ему припомнили, что в 1939 г. он уже был перед судом чести за подобные проделки, и на этот раз отнеслись к нему более сурово, решив, что подсудимый
Командир полка оставил в силе только часть приговора о снятии звания, а направлять дело в прокуратуру не стал. Думается, он руководствовался практическим расчетом. Стрелки немецких самолетов в воздухе и ошибки измотанных ночными боевыми вылетами летчиков на земле при взлете и посадке быстро приводили самолеты в нерабочее состояние. Поэтому инженеры и техники полка сутками не отходили от них, стараясь снова «поставить их на крыло». Терять в это время опытного техника было неразумно. А Степану Тихонову, как руководителю группы отдыхавших, командир «прописал» пять суток домашнего ареста с удержанием 50 % денежного содержания за каждый день ареста.
Ржев, ночные тараны и первый воздушный бой
Еще до завершения переформирования полка командование решило выдвинуть часть его вперед для встречи самолетов противника на дальних подступах к столице. В связи с этим эскадрилья старшего лейтенанта Шокуна перелетела на 200 км к западу от Внуково в Ржев, расположенный на юге Калининской (ныне Тверской) области в верхнем течении Волги:
Помимо этой записи в летной книжке Георгия Урвачёва сохранился листок из его блокнота:
Буквами
В Ржеве эскадрилья приступила к выполнению заданий, о которых Урвачёв писал:
Можно сказать, что эскадрилья вовремя покинула Внуково, так как через сутки немцы ночью сбросили зажигательные бомбы на юго-восточной окраине аэродрома, где стояли самолеты полка. Правда, огонь быстро потушили, и майор Рыбкин отметил участие в ликвидации последствий вражеского налета двух летчиков:
На следующий день после прилета эскадрильи Шокуна в Ржев старший лейтенант Лукин уже был поднят на перехват самолета противника, который скрылся от него в облаках. Младший лейтенант Урвачёв после четырех дней патрулирования в воздухе, на пятый день тоже дважды вылетал на перехват немецких самолетов.
А накануне ночью во Внуково старший лейтенант Киселёв провел воздушный бой, который занял заметное место в истории 34-го полка и обороны Москвы. 9 августа в ходе налета немцев на Москву он в 23 часа 38 минут взлетел для смены Николая Щербины в зоне патрулирования у Наро-Фоминска. Вскоре в лучах прожекторов Виктор Киселёв обнаружил и атаковал Хе-111. Виктора поддержали Дмитрий Ледовский и Михаил Найденко, но бомбардировщик, дымя подбитым мотором, со снижением вырвался из светового прожекторного поля и скрылся от перехватчиков в темноте.
Вернувшись в свою зону патрулирования, Киселёв на высоте 3500 м в лучах прожекторов обнаружил и атаковал еще одного Хе-111, стрелок которого пробил на его МиГе масляный радиатор. Понимая, что двигатель вот-вот заклинит и продолжение атаки будет невозможным, Виктор решил таранить немца. Он рассказывал:
«Хейнкель» исчез из прожекторных лучей, а истребитель Киселева вошел в штопор:
Опускаясь, он попал на дерево и, отстегнув лямки парашюта, спрыгнул вниз. Невдалеке горели обломки «хейнкеля», а его МиГ нашли только через два дня в лесу, где он почти полностью ушел в землю[2] и наружу торчал только его «хвост». Было установлено, что Киселёв сбил бомбардировщик из эскадры «Легион Кондор» с экипажем из шести унтер-офицеров. Командир экипажа Шлиман, механик Гизельман, радист Ветцель и стрелок Краних погибли, а тяжело раненный штурман Отруба спасся на парашюте.
В книгах по истории советской военной авиации встречается фотография Киселёва, на которой он стоит, заложив руки за спину, и, кажется, смущенно улыбается. Таким же его увидел писатель Алексей Толстой через два дня после тарана:
Долгое время этот ночной таран считался вторым после тарана, который в ночь на 7 августа совершил Виктор Талалихин, окончивший Борисоглебскую школу летчиков через год после Киселёва. Однако на самом деле раньше их ночной таран совершил заместитель командира эскадрильи 27-го иап Петр Еремеев. Свой боевой счет он открыл при отражении первого налета на Москву, когда сбил бомбардировщик противника. Будучи при этом ранен, он совершил в ту ночь второй боевой вылет и был награжден орденом Красного Знамени.
Неделю спустя, в ночь на 29 июля, в районе Истры он, расстреляв патроны, таранил шедший на Москву Хе-111 и покинул свой поврежденный МиГ с парашютом. Петр Еремеев был представлен к ордену Ленина, но через несколько дней при реорганизации 27-го полка он вошел в состав сформированного на его основе нового 28-го иап, направленного на Северо-Западный фронт. Таким образом, Петр стал «чужим» не только для 27-го полка, но также для 6-го корпуса и ПВО Москвы, что, вероятно, остановило прохождение наградных документов.
В 28-м полку на командира эскадрильи Еремеева за 26 вылетов на штурмовые действия было подготовлено представление к ордену Красной Звезды, хотя в соответствии с порядком, установленным приказом И.В. Сталина, это должна была быть вторая награда, поскольку первая полагалась за 15 штурмовок. Но и это представление не имело последствий.
2 октября Еремеев с летчиками полка, лейтенантом Крапивко и младшим лейтенантом Тюриным, вылетел на сопровождение штурмовиков. При возвращении они были атакованы из-за облаков шестеркой «мессеров». Раненый Крапивко на подбитом самолете совершил вынужденную посадку, а горящие МиГи Еремеева и Тюрина рухнули на землю, но место их падения никто не видел.
28-й полк, в котором к тому времени остался всего один исправный самолет, был отведен в тыл и расформирован в Чебоксарах. Все это, наверное, также способствовало долгому забвению подвига Петра Еремеева. Только в 70-е годы было найдено место падения его самолета и захоронения останков летчика у деревни Красуха в Осташковском районе Калининской области, а в районе Истры, где Еремеев совершил таран, установлена стела с его именем. В 1995 г.
А тогда, в августе 1941 г., на аэродроме Ржев напряжение боевой работы нарастало, и младший лейтенант Урвачёв после череды вылетов на патрулирование и перехват самолетов противника провел свой первый воздушный бой:
Он говорил, что многое забыл, но первый бой помнит так, как будто это было вчера:
– Я в тот день сидел в дежурном звене в готовности № 1, то есть в кабине своего МиГа, готовый вылететь по первому сигналу с командного пункта. Ночи были уже прохладные, а я заступил на дежурство с рассветом, в одной гимнастерке. Поэтому, забравшись в кабину, закрыл фонарь, пригрелся и задремал. Разбудил меня стуком кулака по фонарю дед Щукарь, как я звал техника своего самолета: