Виктор Урвачев – Лётная книжка лётчика-истребителя ПВО (страница 10)
– Командир, смотри!
Над аэродромом, на высоте 600–800 м, кружила пара Ме-109. Они не могли видеть мой самолет, который стоял в капонире, замаскированный сверху срубленными молодыми деревцами и ветками. Кроме того, наша эскадрилья имела целью перехват бомбардировщиков и разведчиков, которые шли на Москву, а это были фронтовые истребители. Поэтому я с интересом, но спокойно наблюдал за ними.
Внезапно, чуть не бегом, рядом с кабиной моего самолета появился командир эскадрильи Шокун, который зло бросил:
– Ты что сидишь, не видишь?
– Так это не наши цели!
– Приказываю взлететь и отогнать!
Он развернулся и, не оглядываясь, пошел в сторону командного пункта, откуда сигнал на вылет дежурному летчику обычно давался ракетой. А тут командир, видимо, чтобы не демаскировать себя пуском ракеты, сам прибежал на стоянку. Я повернулся к Щукарю. Лицо его побелело от ярости:
– Командир, если что случится, под трибунал пойду, но ему этого не прощу!
– Спасибо, утешил. Давай к запуску.
Дело в том, что этот приказ, по существу, был приговором. У меня не было ни одного шанса остаться в живых при попытке взлететь. Надо было выкатиться из капонира, вырулить на старт, а затем – разбег по-прямой. После отрыва, пока нет высоты и скорости, самолет не может маневрировать и какое-то время также должен лететь прямолинейно. Для немцев всего этого было более чем достаточно, чтобы спокойно и гарантированно расстрелять меня.
Щукарь еще затемно, перед дежурством хорошо прогрел двигатель, поэтому он запустился «с полуоборота», и я, зажав тормоза, двинул ручку управления двигателем вперед до упора. Пропеллер взревел, маскировочные ветки и деревья, пыль и даже щебень из капонира полетели вверх столбом. Теперь мой МиГ был у немцев как на ладони.
Я отпустил тормоза, и бедный МиГ не выкатился, как обычно, а будто выпрыгнул из капонира, и я напрямик, не сворачивая на рулежную дорожку, поперек взлетной полосы начал разбег по целине. Поэтому даже на секунду не мог оторваться от управления самолетом, чтобы оглянуться – где немцы? Но я и так ясно представлял, как они с разворота заходят ко мне сзади и берут в прицел. Я втянул голову в плечи и весь сжался за бронеспинкой, хотя понимал, что ее 9 миллиметров не спасут меня от 20-миллиметровых пушечных снарядов «мессеров». Однако ничего не произошло, и мой МиГ оторвался от земли.
Чтобы быстрее набрать скорость и иметь возможность маневрировать, я не стал, как обычно, брать ручку на себя, но сразу убрал шасси. Только когда скорость увеличилась, я плавно пошел в набор высоты и смог оглянуться – 109-е по-прежнему кружили над аэродромом. Испытывая огромное чувство облегчения и не спуская глаз с «мессеров», я сравнялся с ними по высоте. Их двигатели задымили – значит, немцы дали полный газ, развернулись и пошли на меня в атаку.
Минут через сорок в ходе последовавшей схватки у них, видимо, стало кончаться горючее, они вышли из боя и скрылись. Приземлившись, я зарулил на стоянку и с трудом, с помощью Щукаря вылез из кабины. Гимнастерка на мне была мокрой от пота.
Почему немцы не расстреляли меня во время взлета, объяснил вымпел, сброшенный ими перед уходом. В нем была записка о том, что на следующий день они вновь вызывают нас на поединок, и не будут атаковать на взлете.
Рассказывая эту историю, Урвачёв добавлял, что после первого боя сделал вывод, которому следовал всю войну:
– Буду крутиться – останусь в живых.
Он уточнял, что это не известная пошлость: «Хочешь жить – умей вертеться», а необходимость непрерывного маневрирования в воздушном бою, чтобы выйти из-под удара противника, не дать ему взять тебя в прицел и самому занять выгодную позицию для атаки. Эта история имела продолжение. На следующий день Урвачёв уже в паре с еще одним летчиком сидел в готовности № 1, а Шокун накануне договорился с командиром полка И-16-х, который стоял на соседнем аэродроме, что, когда немцы прилетят и будут связаны боем, появится звено этого полка и решит исход боя в нашу пользу. «Мессеры» в назначенное время появились над аэродромом, и пара МиГов взлетели к ним навстречу:
Четыре самолета закрутились в бою, однако «ишаков» все не было. Наконец, в небе показались три точки. Немцы, увидев, что к противнику идет подкрепление, резко развернулись и скрылись в облаках. Летчики на И-16-ых приняли еще мало знакомые в войсках МиГи за «мессеров» и пошли на них в атаку. Потребовалось время, чтобы разобраться, кто есть кто. К счастью, обошлось без жертв, и стороны мирно разошлись по своим аэродромам, но послания, которыми они обменялись, воспроизведению в открытой печати не подлежат, и отнюдь не в силу их секретности, а непечатности.
В свою очередь немцы, видимо, решили не оставлять без последствий такое нерыцарское поведение сталинских соколов. Через некоторое время на западе в небе показалось множество еле различимых вдалеке самолетов. Наблюдатель с вышки на краю аэродрома успокоил, доложив, что это наши Яки возвращаются с фронта. Но это были «мессеры». Они с ходу нанесли штурмовой удар по аэродрому, и после этого предложений о поединках с их стороны больше не поступало.
Возвращаясь к первому воздушному бою Георгия Урвачёва, можно предположить, что, если в тот день при взлете у него не было никаких шансов остаться в живых, то в последующем бою их тоже было немного. Все обстоятельства этого боя были против него, начиная с того, что он был один, а соперников двое. При этом они явно были «свободными охотниками», то есть опытными боевыми пилотами, имевшими на своем счету множество боевых вылетов, воздушных боев и побед.
Один летчик-фронтовик на вопрос о том, как стать асом, ответил, что, во-первых, надо остаться в живых после первых двух-трех боев, во время которых летчик ничего не видит, не понимает и его, как правило, сбивают. Во-вторых, самому сбить первый самолет противника, чтобы почувствовать уверенность в себе, стать настоящим бойцом. В том бою немцы уже были такими, а Урвачёв – нет. И, наконец, бой происходил на малой высоте, где «мессер» превосходил МиГ не только в мощности оружия, но также в скорости и маневренности.
«Мессершмитт-109» – основной истребитель люфтваффе, который выпускался в различных модификациях. В 1941 г. под Ржевом, скорее всего, были Ме-109 F – «фридрихи» с максимальной скоростью 620 км/час, пушкой калибра 20 мм и двумя пулеметами калибра 7,92 миллиметра. Они считались лучшей модификацией Ме-109, которая внешне заметно отличалась от других, и поэтому в справочниках и документах ВВС Красной армии, в том числе 34-го полка, часто обозначалась ошибочно как «Хейнкель-113».
Но почему командир эскадрильи послал своего летчика на явную и, казалось бы, бесполезную смерть? Возможно, у него были основания полагать, что «мессершмитты» прилетели, чтобы блокировать аэродром и препятствовать взлету перехватчиков. В это время немецкие бомбардировщики или разведчики могли беспрепятственно пройти на Москву. Он, конечно, понимал, что летчик будет убит при взлете. Но предполагал, что пока немцы будут возиться с ним, другие пилоты успеют взлететь и отогнать истребители противника.
Как следует из летной книжки Урвачёва, 14 августа, после 40-минутного боя с «мессерами», он совершил еще три боевых вылета и в одном из них атаковал Ю-88, но потерял его в облаках. Это при том, что, по словам летчика-фронтовика 107-го гиап Ивана Кожемяко,
О ночных боевых вылетах, парашютах и регланах
Очевидно, что 14 августа 1941 г., когда Георгий Урвачёв избежал, казалось бы, неминуемой гибели во время взлета под пушками «мессеров», можно считать его вторым днем рождения. А через неделю после этого, 20 августа, он отметил уже календарный день рождения – ему исполнился 21 год. Однако накануне он вновь едва не погиб, совершая свои первые ночные боевые вылеты, когда на исходе ночи во второй раз поднялся в воздух:
В это время не только ночная темнота, но и предрассветный туман закрыл аэродром. Урвачёв не смог его найти и, когда на самолете закончилось горючее, совершил вынужденную посадку не выпуская шасси, в 50 км от Ржева. В разделе летной книжки «Катастрофы, аварии, поломки, вынужденные посадки и прочие происшествия» появилась запись: «
До этого, как свидетельствует его летная книжка, он совершил ночью всего два учебно-тренировочных полета на И-16 и У-2 с общим налетом 2 часа 20 минут и не имел ни одного ночного вылета на МиГе. Только на следующий день после вынужденной посадки, как подарок ко дню рождения, появился приказ командира полка: «
Той ночью из-за тумана, но на минуту раньше Георгия Урвачёва, в 5.44,