Виктор Урвачев – Лётная книжка лётчика-истребителя ПВО (страница 12)

Николай был невысокого роста, но как будто налитой силой, со стальными мышцами, спокойный, невозмутимый и без одного глаза, потерянного при ужасных обстоятельствах. Осенью и зимой 1941–1942 гг. на аэродроме Внуково он был инструктором у десантников и диверсантов, которых выбрасывали на парашютах в немецкий тыл. Однажды с этой целью он вылетел во второй кабине У-2 с таким диверсантом, сидящим у него на коленях. Разорвавшийся зенитный снаряд разбил голову диверсанту, и осколок его черепа выбил глаз Кулавину. Тем не менее он долгие годы продолжал парашютные занятия и в 50-х годах был даже призером первенства Вооруженных Сил по парашютному спорту.

Несмотря на то, что Урвачёв всю свою летную жизнь неизменно уклонялся от парашютных прыжков, ему сотни раз приходилось перед вылетом проделывать нелегкую процедуру надевания парашюта. То, что она нелегкая, хорошо видно на фотографии, запечатлевшей, как это делает с помощью техника самолета летчик 178-го иап ПВО Москвы Николай Дудник, которому кроме техника самолета помогает надеть парашют ПЛ3 весом более 10 кг еще и укладчица парашютов.

Этот полк всю войну базировался на аэродроме Липицы, где 34-й полк в летних лагерях встретил начало войны. Дудник совершил 426 боевых вылетов на истребителях И-16, ЛАГГ-3 и Ла-5, сбил шесть самолетов противника. После войны он стал заместителем начальника штаба Московского округа ПВО и генерал-майором авиации. В 80-х годах, будучи председателем совета ветеранов 6-го корпуса, сблизился с председателем совета ветеранов 34-го полка Георгием Урвачёвым. Далее в настоящих записках неоднократно будут использованы свидетельства и мнение о различных явлениях войны в воздухе опытного летчика и командира Николая Дудника.

В летной жизни Урвачёва парашют оказался нужным только для удобства сиденья на нем в кабине истребителя. С этой целью парашюты у летчиков крепились не на спине, как у парашютистов, а висели ниже спины. Поэтому летчик, направляясь к своему самолету, шел не твердой походкой воздушного бойца, а «враскоряку».

В связи с этим вспоминается рассказ Героя Советского Союза, генерал-лейтенанта авиации А.Л. Кожевникова о том, что во время войны в их полку из-за непрерывных тяжелых воздушных боев, от недосыпания и предельного напряжения нервы у некоторых летчиков стали сдавать. Один из них, «всегда спокойный и уравновешенный здоровяк», однажды, обнаружив в полете неисправность, после приземления «выскочил из самолета и, схватив пистолет, бросился на техника <…>. Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы догнать его <…> не помешал ударявший по ногам парашют».

В ряде работ публикуется фотография пилота МиГ-3 с подписью: «Лейтенант Кузнецов докладывает о выполнении задания. Западный фронт». На ней хорошо видно расположение парашюта у летчика сзади ниже спины. Это, по всей видимости, Федор Кузнецов, однополчанин и хороший друг Георгия Урвачёва. Из-за тяжелого ранения в воздушном бою в апреле 1942 г. он был списан с летной работы и стал начальником оперативно-разведывательной части полка. После войны служил начальником разведки авиационного соединения и в этом качестве в 1962 г. оказался на Кубе во время Карибского кризиса, а затем так же, как и Урвачёв, жил и работал в Люберцах.

По словам Урвачёва, в 1941–1942 гг. он летал в сапогах, реглане, шлемофоне и перчатках – во всем из кожи. Считалось, что это давало летчику дополнительное время и шансы, чтобы спастись при пожаре на самолете, поскольку кожа не горит, а обугливается. Вместе с тем полы реглана надо было оборачивать вокруг ног и застегивать на специальные пуговицы и петли, чтобы пропустить между ними ножные обхваты парашютных лямок. Видимо, эта конструкция грациозности в движениях пилотам тоже не прибавляла.

Здесь надо добавить, что кожаный реглан был не только предметом вещевого довольствия летного состава, но и объектом мечты и гордости его представителей, которым он выдавался после окончания военной школы летчиков. Они, став пилотами, использовали регланы, конечно же, не только для полетов, но и в пир, и в мир, и в добрые люди.

Урвачёв рассказывал, что на свидания со своей будущей женой Анастасией ходил в том же реглане, в котором летал. Заботливая возлюбленная зимой спрашивала:

– Жора, такой мороз, тебе не холодно в реглане?

– Что ты, дорогая, посмотри, какая у него теплая подкладка.

Весной любимая вновь заботливо спрашивала:

– Дорогой, тебе не жарко в реглане, ведь у него такая теплая подкладка?

– Что ты, Ася, посмотри, какая она тонкая.

Эти кожаные регланы «образца 1926 г.» перестали выдавать летчикам в 1941 г. и были сняты с производства в 1942 г. Правда, разрешалось не только донашивать ранее выданные регланы, но и заказывать новые в ателье или покупать в магазине за свои деньги. Но стоила эта шикарная вещь ого-го.

В середине августа массированные налеты немецкой авиации на Москву сменились беспокоящими налетами мелких групп и одинчных самолетов с целью изматывания сил ПВО, войск и населения города. Летчики эскадрильи Шокуна продолжали боевую работу с аэродрома Ржева над территорией восточной части Калининской и Смоленской областей. В августе с немецкими самолетами, шедшими на Москву, дрались лейтенант Бардин – с Ме-110, лейтенант Прокопов – с Хе-111 и младший лейтенант Коробов – дважды с Ю-88.

Атакованные этими истребителями самолеты не прошли к столице, были подбиты или им пришлось спасаться в облаках. Но летчикам, наверное, еще не хватало боевого опыта, чтобы одержать полноценную победу над самолетом противника и уничтожить его. Наконец, заместитель командира эскадрильи Иван Лукин и его ведомый летчик Виктор Коробов 30 августа за линией фронта, в районе города Кимры атаковали и сбили бомбардировщик Ю-88, а на следующий день в районе Ржева – Ме-110.

Глава III

Битва за Москву и начало контрнаступления

Ржев – Внуково и начало операции «Тайфун»

В первой половине сентября у летчика Урвачёва настал двухнедельный перерыв в полетах. Это было, видимо, связано с тем, что некоторые пилоты эскадрильи оказались «безлошадными» – потеряли свои самолеты при немецкой штурмовке аэродрома и в ходе воздушных боев. Один из них, его друг, ходил за Георгием по пятам и просил:

– Жора, дай слетаю на твоем самолете, ну что, тебе жалко?

Урвачёв, смеясь, рассказывал:

– Да не жалко было. Но немцы подходили к Ржеву, и мы со дня на день ждали приказа вернуться во Внуково. На самолете через час будешь дома, а без него – неделю надо топать.

Однако друг в конце концов добился своего и улетел по боевому заданию на его самолете. Вернулся он к вечеру без самолета.

А вскоре приказ эскадрилье возвращаться на аэродром Внуково. Кто мог – улетел. Остались техники и «безлошадные» летчики, которым выдали винтовки-трехлинейки образца 1891/30 года. Карманы регланов они набили винтовочными патронами и гранатами, а перед уходом решили уничтожить аэродромные объекты, чтобы не достались немцам, заложили под них ящики с оставшимся боезапасом и подожгли. Однако не учли, что в этих ящиках были и реактивные снаряды – эрэсы, которые неожиданно начали летать по аэродрому. Пришлось залечь, чтобы переждать этот «артобстрел».

После этого «боевого крещения» на земле двинулись на восток, в Москву. Километров через тридцать переправились через Волгу и, решив, что хватит отступать и надо дать противнику бой, залегли на ее высоком берегу. Вскоре на противоположный берег выкатились немецкие мотоциклисты. Дружный залп трехлинеек – и след их простыл. Боевому воодушевлению не было предела. Но это был передовой дозор части, танки которой вскоре появились на берегу реки и ударили из пушек. Поняв, что с трехлинейками этот рубеж не удержать, летно-технический состав эскадрильи продолжил движение на восток.

Урвачёв редко вспоминал этот переход, и, как всегда, со смехом и шутками, но чувствовалось, что отступавшим изрядно досталось: почти круглосуточный марш, обстрелы, убитые и раненые, которых приходилось нести на себе, другие пехотные «прелести». Немцы зачастую катили по дороге, обгоняя их, «драпавших», по словам рассказчика, параллельно этой дороге по оврагам и буеракам. Однажды, смертельно устав, он сам чуть не погиб, попав в кромешной ночной темноте под колеса какой-то военной техники.

Спустя более полувека муниципальные власти Ржева, демонстрируя «новое мышление», объявили, что выделяют немцам три гектара под кладбище для перезахоронения погибших там солдат вермахта. Узнав об этом, Урвачёв не возмутился, как можно было ожидать, а рассмеялся:

– Три гектара маловато. Когда мы весной 43-го снова прилетели на аэродром Ржева, сразу после его освобождения, там везде грудами лежали трупы немцев. Не можете себе представить, сколько их там наши перебили.

В конце концов остававшаяся в Ржеве часть эскадрильи прибыла во Внуково. Шокун первым делом повел вернувшихся летчиков в столовую, где сидел начпрод перед тарелкой с блинами и большой миской сметаны. Он обедал. Шокун обратился к нему:

– Прибыли наши пилоты без продаттестатов, надо покормить.

– Сначала разберемся, кого кормить, а кого нет. А то, пока одни героически защищают небо Москвы, другие драпают от немцев аж от Ржева.

Командир эскадрильи, не меняя голоса и выражения лица, со словами: