Виктор Урвачев – Лётная книжка лётчика-истребителя ПВО (страница 52)

Одновременно он повышал и свой уровень летной подготовки, совершая учебно-тренировочные полеты, в том числе ночью, и вылетал на разведку погоды. В результате за месяц после прибытия в Китай Урвачёв более чем в полтора раза увеличил свой налет на реактивных самолетах, который, однако, все еще оставался незначительным – 48 часов.

Первыми в дивизии совершили облет района боевых действий 913-й полк с аэродрома Аньшань, а с аэродрома Аньдун – 3-я эскадрилья 224-го полка, укомплектованная бывшими летчиками 147-й дивизии и, в их числе, 34-го полка. Подполковник Урвачёв вылетел вместе со своими бывшими однополчанами:

«20.08.52. МиГ-15. Маршрут в составе авиаэскадрильи – облет района боевых действий, 2 полета, 2 часа».

Как уже отмечалось, истребители 64-го корпуса прикрывали ГЭС Супхун и мост на реке Ялуцзян, а также объекты к югу от нее в глубь территории КНДР до рубежа Пхеньян – Вонсан. Летчикам корпуса было запрещено пересекать этот рубеж и приближаться к 38-й параллели, а также выходить за береговую линию в акваторию Желтого моря.

Особо интенсивные воздушные бои шли над примыкавшим к морю северо-западным районом Кореи. Его участок в виде полосы шириной около 100 км вдоль Ялуцзян американцы называли «Аллеей МиГов». Урвачёв, несмотря на полное отсутствие музыкального слуха, изредка напевал на мотив известной дворовой песенки «В Кейптаунском порту»:

КП не слушали, Приказ нарушили И баки сбросили На Ялуцзян.

На вопрос, что это значит, пояснил:

– Мы летали с подвесными топливными баками, которые сбрасывали при встрече с американцами. Но сбрасывать их над рекой запрещалось.

О секретности участия советских летчиков в войне в Корее

Американцы действовали в Корее на основании решения Совета Безопасности ООН, постоянным членом которого был Советский Союз. Поэтому советское участие в конфликте тщательно скрывалось.

Китайцы не были членами ООН, и тем не менее в Корее воевала якобы не кадровая Народно-освободительная армия Китая, а некие китайские народные добровольцы, под видом которых в Корее были и советские летчики, одетые в соответствующую форму защитного цвета: кепи, китель и брюки, заправленные в красные сапоги. Знаков различия у них не было, так же, как у китайцев, у которых вместо этого на груди были нашивки с написанными иероглифами их воинскими званиями и фамилиями. Это было причиной казуса, случившегося на одном из совместных с китайскими авиаторами банкете.

Как обычно, на нем в роли официантов выступали китайские солдаты, которые так же, как и все другие китайцы, независимо от возраста, на взгляд советских летчиков были на одно лицо – круглолицые и узкоглазые. Одного из них, проходившего мимо, сидящие за столом летчики попросили что-то принести. «Официант» быстро выполнил заказ и тут же получил новый. Заметивший это советский переводчик бросился к летчикам: «Товарищи, что вы делаете, ведь это командир китайской дивизии, генерал!» На последовавшие извинения «сталинских соколов» генерал, широко улыбаясь, сказал, что с удовольствием окажет эту услугу советским товарищам, старшим братьям китайского народа.

Поскольку у советских летчиков не было и нашивок, как у китайцев, а их документы были надежно упрятаны в штабные сейфы, им в конце концов выдали другие документы – пропуска на китайском языке. При этом по приказу командования полагалось «каждому офицеру присвоить условную китайскую фамилию», которая вписывалась в этот пропуск. Конечно, летчики не знали, что означают в нем иероглифы, но Урвачёв утверждал, что он был китайским народным добровольцем У-Ван-Чоном.

Эти пропуска в основном использовались для прохода в гарнизон и другие места расположения войск, поскольку свободный доступ к ним, по мнению командования, «не исключает возможности диверсионных действий противника, которые могут привести к тяжелым происшествиям и похищению советских военнослужащих». В пропусках содержалось также требование «к органам китайских и корейских властей оказывать содействие летчикам, совершившим вынужденную посадку или катапультирование».

Однако участники этих событий вспоминают: «Всех спасшихся на парашюте летчиков на первых порах корейские или китайские солдаты принимали за американцев и нещадно били». Поэтому до появления пропусков им выдали для сапог стельки с надписью иероглифами, что владелец этих сапог свой. Так же у каждого летчика был значок в виде красного знамени с портретами Сталина и Мао-Цзедуна, а на обороте номер его владельца.

Упоминание о значке встретилось в воспоминаниях летчика 196-го иап дивизии, которой командовал Кожедуб, старшего лейтенанта Бориса Абакумова, ставшего в Корее асом. В январе 1952 г. он был сбит, тяжело ранен и катапультировался. По его словам, к нему подбежал человек, «по виду кореец. Ощупал мои карманы, увидел приколотый над карманом тужурки у меня значок-флажок и крикнул что-то вдаль, замахал рукой».

Убедившись по значку, что летчик не «трумэн» (американец), а «сулян» (советский), корейцы оказали ему помощь, но медлили с отправкой в госпиталь. Абакумов предполагал, что они опасались китайцев, которые по дороге могли отбить его, чтобы вместо корейцев получить вознаграждение, полагающееся за спасение советского летчика. Такие случаи якобы были. Кроме того, Борис Абакумов пишет об исторической неприязни между китайцами и корейцами, о чем вспоминал и Урвачёв.

Похожую историю рассказал летчик 913-го иап капитан Семен Федорец, который в апреле 1953 г. в воздушном бою был ранен, его самолет подбит, и он катапультировался. На земле два корейца потребовали от летчика: «Американ, сдавась!» Тот ответил, что он «сулян тунжа! (Советский товарищ) <…> и показал им значок Мао-Цзэдуна и Сталина».

Однако участие в конфликте советских летчиков для американцев недолго было секретом. Первыми их появление в 1950 г. в Корее почувствовали «на своих боках» американские пилоты. В одном из исследований по истории Корейской войны приводятся слова командира 51-го авиакрыла полковника Джона Митчелла: «Мы делим пилотов МиГ-15 на две категории – «хончо» (жаргонный синоним слов шеф, босс, начальник. – В.У.), т. е. профессионалы высокого класса, и «учеников».

Кстати, один из «хончо» – летчик 878-го иап капитан Скорев в воздушном бою 15 января 1953 г. подбил самолет Митчелла. Оносительно «учеников» американцы не ошибались – это были китайские и корейские пилоты – ученики советских летчиков. Очень скоро стало понятно, и кто такие «хончо», когда был отменен приказ нашим летчикам вести радиообмен в полете только на китайском языке.

Для этого в их наколенных планшетах была памятка с китайскими словами, написанными кириллицей и с русским переводом, например, «дижень – противник», которого «кань – вижу», или «мейю – не вижу». Кроме того, «дижень» мог быть «цзо – слева», «ю – справа», «цянь – впереди», «хоу – сзади», «шан – выше» и «ся – ниже». Летчикам, наверное, нелегко было выговаривать такие команды, как «да дафейцзы – атакуй бомбардировщиков» или «цзо чжуаньвань – левый разворот». Но заканчивалась памятка легко произносимыми словами «хуй-чу – ухожу домой».

Этот «лингвистический» приказ был отменен из-за его явной нелепости, которая вела к боевым потерям летного состава. Поэтому американские пилоты вскоре смогли познакомиться в воздухе с красотами русской речи и, в том числе, с ее ненормативной лексикой, которую сталинские соколы использовали в воздушном бою.

Интересно оценивает эту лексику писатель Виктор Конецкий: «В <…> схватке истребителей <…> непосвященному кажется, что беспрерывный мат в шлемофонах – лишние, рожденные волнением, напряжением, страхом слова. Но это не так. Матерная ругань для тренированного уха – тончайший код. От простой перестановки предлога до богатейших интонационных возможностей – все здесь используется для передачи информации <…>. Матерная ругань коротка, хлестка, образна, эмоциональна и не доступна быстрой расшифровке противником».

Вместе с тем трудно представить, как Георгий Урвачёв использовал «для передачи информации» в бою мат, который был совершенно не характерен для него в быту, хотя его отрочество и юность прошли в лихих компаниях Духовского переулка Москвы у хорошо известного в уголовном мире Даниловского рынка.

Есть фотография его встречи с друзьями юности. На вопрос, почему они такие щуплые, по сравнению с ним, он помолчал и сказал:

– Я пошел в школу летчиков, а они по тюрьмам.

Может быть, поэтому он недолюбливал приметы «блатной» жизни и, в том числе, избегал употребления матерной лексики, которой, тем не менее, кажется, владел виртуозно.

Доктор исторических наук А.С. Орлов, участвовавший в Корейской войне как офицер-разведчик Генштаба, пишет: «Несмотря на все меры секретности, вплоть до приказа Сталина ни в коем случае не допустить попадания в плен наших военнослужащих, который был выполнен, американцы все знали. Но официальный Вашингтон все три года войны хранил молчание. <…> Это диктовалось опасением, что возмущенная общественность Америки потребует ответных действий. Обе сверхдержавы не хотели и боялись разрастания конфликта, грозящего обернуться ядерной войной».

Об осведомленности противника свидетельствует случай с одним из командиров полка. Вернувшись из отпуска, он отправился на облет района и по рации с американской стороны услышал русскую речь: