Виктор Штейн – Тень (страница 8)
Этому, если можно так сказать, фокусу с ладонью на лбу Мишу научил его давний знакомый – Михаил Розарко в далеком 1983 году. Миша тогда находился в пионерском лагере, расположенном на острове Ольхон, на Байкале. На четвертый или пятый день своего пребывания там, точнее Миша уже и не помнил, решил он нарушить один из лагерных запретов, а именно – прогуляться в направлении Маломорского рыбзавода.
«Должно же там быть что-то интересное, – подумал он тогда, – не зря же ходить туда нельзя».
Быстро в тот день пообедав, Миша прихватил с собой фляжку, заранее наполненную водой, и, сказав ребятам из своего отряда, что пойдет погулять по территории лагеря, отправился в путь. Рыбзавод он нашел, но путешествие это приобрело для него тогда совсем другой смысл и содержание. Шагая по дороге и любуясь голубой гладью Малого моря Байкала, простирающегося слева, и расположенными за ней горами Байкальского хребта, Миша заметил впереди одноэтажные темные бараки. Их было несколько. Подойдя к ним поближе, он остановился и огляделся по сторонам. Бараков было четыре, чуть покосившиеся, их окна были крест-накрест заколочены почерневшими от времени досками. Крыши строений были целыми, вокруг на земле, насколько хватало глаз, валялись остатки одежды, тряпки, рваная обувь с деревянными подошвами, спинки и панцирные сетки металлических кроватей, разбитые деревянные ящики и доски. Чуть правее бараков располагался длинный деревянный сарай, рядом с которым стояли и лежали большие деревянные бочки, и тут же была огромная, в человеческий рост высотой, черная куча соли.
«Похоже, что это и есть рыбзавод, но почему же он заброшен, ведь вроде он еще очень даже должен работать?» – подумал тогда Миша, и тут нос его уловил запах дыма. Повертев головой по сторонам, он увидел его источник. Справа от сарая, чуть в отдалении, стоял еще один небольшого размера домик, производивший впечатление жилого.
– Эй, малец, заблудился никак? – услышал он спокойный грубоватый голос.
На углу дома стоял человек. Высокий, ростом под два метра, худой, в темных, почти черных штанах и куртке. Лицо его, покрытое морщинами, снизу венчала седая косматая борода, а из-под шапки седых же, давно не стриженных волос на Мишу смотрели внимательные и умные глаза старика.
– Здравствуйте, дедушка, – спокойно сказал ему Миша, – извините, что я вам помешал.
– Сдается мне, что ты не просто так сюда зашел, а ведь искал чего-то, так ведь? – при этих словах незнакомец вытряхнул из сине-белой пачки папиросу «Беломорканала», поджег ее спичкой и глубоко затянулся.
– Меня Михаилом зовут, – сказал Миша, – и возможно, я искал именно вас. Но я сам не знаю, почему, – добавил он, – может быть, вы мне расскажете?
Незнакомец внимательно посмотрел на мальчика, стоящего перед ним, и наконец произнес:
– Видишь, как, тезки мы с тобой. И меня Михаилом кличут. Михаилом Евграфовичем вроде я раньше был. Раз уж забрел сюда, пойдем чай пить, как раз настоялся, думаю.
Они сидели друг напротив друга, два Михаила, прихлебывали вкусный, с ягодами и листьями смородины, черный чай, и беседа, подобно дыму, поднимающемуся от черного от копоти и старости металлического чайника, потекла тогда как бы сама собой.
Сидя за деревянным столом в своем скромном жилище, Михаил Иванович Розарко, так его звали, поведал Мише свою историю жизни, которую тот выслушал от начала и до конца, не проронив ни слова.
Михаил Иванович Розарко родился в 1909 году в Белоруссии. Семья его была большая и довольно богатая. Отец, мать, братья и сестры разводили скакунов, занимались земледелием и скотоводством. В 1939 году Красная армия освободила от польского владения панами западную часть Белоруссии, и семью Розарко отправили в ссылку в Архангельскую область работать на лесоповале. Причиной этого стало то, что Розарко имели близкие связи с властями и занимались поставкой лошадей польской армии. Через два года вся его семья от тяжелых условий труда и от голода погибла. Михаил остался один. Когда же в 42-м году Сталин решил создать польскую армию под командованием генерала Андерса10, всех поляков и сочувствующих им, а также заключенных – жителей западной Белоруссии, начали собирать из лагерей для формирования отдельной воинской польской бригады. Среди них оказался и Михаил Розарко. Его одели, экипировали, накормили и отправили на фронт воевать против фашистов. В 42-м году он попал в плен и был и этапирован в Польшу, где благодаря своему знанию польского языка, уму и внешнему виду он был выкуплен английскими и польскими властями и отправлен в составе специально сформированного отряда в Африку.
В Африке Розарко несколько раз, чтобы остаться в живых, переходил с одной стороны на другую, сражался против войск Роммеля11 под Эль-Алаймейном12. Затем в составе британского экспедиционного корпуса освобождал от немцев Италию.
Прослужив долго в войсках, он решил вернуться на родину – в СССР, думая, что если он воевал против фашистов, то его примут как воина-героя и позволят вернуться домой – в родную Белоруссию. Но этого не случилось. Его без разбирательств арестовали, посадили в арестантский вагон, и так он оказался на Ольхоне. Было это в 1946 году. С тех пор прошло уже почти сорок лет, но он до сих пор живет здесь, потому что поехать ему некуда, да и незачем.
– В 54-м году лагерь закрыли, – сказал тогда дед Михаил, и всех расформировали – кого амнистировали, кого распределили по другим лагерям. Все закончилось. Ехать мне было некуда, – продолжил он, – ни дома, ни семьи, никого, куда мне было податься, я и остался тут. Хозяйство завел, корову даже заимел, вот так. Тем и промышляю. Яйца ношу в поселок и молоко, опять же картошка своя, овощи какие-никакие, грибы и ягоды.
История эта удивила и потрясла Мишу одновременно, и стала во многом для него уроком.
Миша ходил в гости к деду Михаилу еще несколько раз, пока был на Ольхоне. Розарко рассказывал Обогаеву о жизни в лагере, о лагерных порядках и особенностях. Говорили они и о фехтовании, и об оружии.
– Понимаешь, оружием может быть любой предмет. В лагере так и делали, кому это нужно было. Ложки точили, ручки зубных щеток, гвоздь любой значение имел и обломки стекол. Даже бритву, пополам сломанную, за щекой можно спрятать, потом в нужный момент достать, потихоньку изо рта языком вынув – и нет человека, горло у того перерезано или артерия нужная. Лагерное это, – дед Михаил тогда замялся, подбирая нужное слово, но не найдя его, продолжил, – фехтование, оно совсем другое. Ты вот привык, наверное, что противник твой против тебя всегда стоит, или несколько их, а ты с ними сражаешься. Ан нет, так не будет никогда. Всегда будет так, к чему ты не готов, поэтому фехтование твое ты должен с разных сторон изучить. И эта его криминальная, так сказать, сторона – очень важная и специфичная. Да и зачем обязательно нож, способов лишить жизни человека очень много. Ну вот смотри, ты в лагерь, допустим, приехал. Ты там что, бить и резать всех негодяев будешь? Оружия у тебя нет, да ладно, даже если и есть, ты что, со всем лагерем будешь воевать? Да они тебя портками вонючими до смерти забьют. Нет, милок, никакой силы, никакого фехтования – только слово, ум и хитрость – твое оружие там. С кем надо – подружиться, кого надо – друг на друга натравить, кого «зашестерить» надо, кому что пообещать, кого – купить, за сахар там или за папиросы. Нужно научиться видеть пороки людей и грамотно пользоваться ими. Так вот – это и есть третье. Почему, ты думаешь, я все это тебе рассказываю, почему в избу пустил? – сказал тогда Мише дед Михаил.
Миша молчал, пытаясь понять, к чему клонит хозяин дома.
– Я сразу разглядел в тебе то, чего другие не видят, и даже твой любимый дед не разглядел в тебе этого. Да потому, что ты такой же, как и я. Ты наделен даром видеть суть, ты можешь прочитать человека как книгу, ты можешь залезть ему в голову и заставить сделать то, что тебе нужно, и при этом всем ты еще и умен. В лагере была почти тысяча человек. Как бы я, ты думаешь, смог бы управлять ими и дожить здесь до самого конца, не получив ни одного ранения и сохранив здоровье?
Только при этих словах Миша обратил внимание, что у деда Михаила, несмотря на его годы и перенесенные тяготы, были на месте все зубы, да и двигался он легко, совсем не как старый человек.
– Попав на остров, – продолжил он, – мои силы были истощены от голода, побоев и постоянных унижений. Но здесь я очень быстро встал на ноги и даже ни разу не болел в дальнейшем, несмотря на холод, ветер и плохую еду.
– Я тоже ни разу в жизни не болел, – перебил его Миша, – никогда и вообще ничем. И еще у меня порезы и ссадины очень быстро заживают. Один день – и как будто бы и не было ничего. Да и боли, честно говоря, я почти не чувствую.
– Вот-вот, и я тебе о том же, – продолжил дед Михаил, улыбаясь. – Остров этот сильный, вот почему я здесь остался. – И, чуть помолчав, добавил: – Но не для всех он сильный. Немало я тут люду схоронил. Такие вот дела.
В тот день, в тот самый последний день их общения, когда они, сидя у бывшего заключенного лагеря на Ольхоне в его маленьком домике посреди Байкала, с удовольствием ели вареную курицу и пили вкусный черный чай, дед Михаил, вытирая старым полотенцем руки и губы, сказал Мише: