Виктор Шкловский – Собрание сочинений. Том 3. Ремесло (страница 39)
«Что за чертовщина?» Это был странный шум, очевидно, раздавшийся поблизости, так как даже воздух колебался, и в то же время сухой, как будто шел издалека. Шелест, шорох падения какого-то сухого вещества.
В эту минуту мистрис Аффери уронила подсвечник и воскликнула: «Опять, господи, опять! Слушай, Иеремия, опять!»
…Впрочем, и мистеру Дорриту послышался шум точно падающих листьев.
«Так вот я вам скажу, – повторила Аффери, прислушиваясь, – что в первый раз, как он явился, он сам слышал этот шум» (говорит про Риго).
На следующей странице дается намек, для нас еще непонятный, что дверь в дом не отворяется, как будто кто-то удерживает ее.
Как большинство тайн, тайна дома сперва имеет ложное разрешение. Тайна часов уже начинает разъясняться. Оказывается, мистрис Кленнэм вовсе не мать Артура. Артур незаконный сын любовницы своего отца, спрятанной потом в сумасшедший дом мистрис Кленнэм и дядей ее мужа. Часы были напоминанием о необходимости загладить вину. Аффери думает, что это мать Артура спрятана в доме. Она говорит:
– Обещайте, что, если эту бедняжку прячут в доме, вы позаботитесь о ней. Только обещайте это, и вам нечего меня бояться.
Мистрис Кленнэм остановилась на мгновение и сказала с гневным изумлением:
– Прячут? Она умерла больше двадцати лет тому назад.
– Тем хуже, – сказала Аффери дрожа, – значит, это ее душа бродит по дому. Кто же другой шуршит здесь, ходит по ногам, делает знаки на пыльном полу, проводит кривые линии на стенах, придерживает дверь, когда хочешь отпереть?
Как видите, картина «шумов» уже определилась, мы близки к настоящей разгадке: дом оседает и грозит разрушиться. Но читателю это не сказано еще.
Совершилась уже развязка главной тайны, тайны часов. Открыта тайна рождения Артура. Второстепенные тайны ликвидируются одна за другой. Первой разрешается тайна дома. Заодно романист ликвидирует Риго, по существу, играющего служебную роль, роль человека, знающего тайну. Тайна разоблачена, Риго не нужен.
Мистрис Кленнэм бежит с Крошкой Доррит домой. Они входят в калитку.
Вдруг Крошка с пронзительным криком отшатнулась, ухватившись за свою спутницу.
На одно мимолетное мгновение перед ними мелькнули: старый дом, окно, человек, развалившийся на нем, покуривая папиросу; новый раскат грома – дом как-то осел, расселся разом на пятидесяти местах, зашатался и рухнул. Оглушенные грохотом, ослепленные пылью, ошеломленные и задыхающиеся, они стоят, закрыв лицо руками. Пыльный вихрь, заслонивший от них ясное небо, рассеялся, и звезды снова мелькнули. Когда, опомнившись, они стали звать на помощь, громадная труба, которая одна стояла неподвижно, как башня среди урагана, покачнулась, треснула и рухнулась на кучу обломков; как будто каждый ее обломок стремился зарыть глубже раздавленного негодяя.
Таинственные шорохи объяснились; Аффери, как многие великие умы, верно подметила факты, но вывела из них ложную теорию.
Любопытно отметить, что прием тайны продолжен Диккенсом в «Крошке Доррит» на все части романа.
Даже явления, начало которых происходит на наших глазах, даны как тайны. Прием продолжен на них.
Любовь Доррит к Кленнэму и Кленнэма к Милочке тоже дана не в простом описании, а в виде «тайны».
Писатель не только говорит об этой любви, но даже как будто отрицает ее.
Кленнэм радуется, что он не любит, в то время как он любит.
В том же приеме дана следующая глава.
Дождь угрюмо стучал в крышу, шлепал по земле, шуршал в вечнозеленых кустарниках и голых сучьях.
Он стучал угрюмо, уныло. Это была ночь слез.
Хорошо, что Кленнэм решил не влюбляться в Милочку. Хорошо, что он не поддался этой слабости, не убедил себя мало-помалу поставить на карту всю серьезность своей натуры, всю силу своей надежды, все богатство своего зрелого характера и не убедился, что все погибло; иначе он провел бы очень горькую ночь. Теперь же…
Теперь же дождь стучал угрюмо и уныло.
Техника этого отрывка следующая: идет ложное толкование поступка Кленнэма – он не влюблен, истинное настроение дано через метафору дождя.
Любовь Крошки Доррит к Артуру Кленнэму также дана в форме загадки. Крошка Доррит рассказывает Мэгги сказку о крошечной женщине, которая любила тень и умерла, не выдав тайны.
Загадка любви Доррит связана Диккенсом с загадкой Панкса уже самым названием главы.
– Кто это, маленькая мама? – спросила Мэгги… – Он часто приходит сюда.
– Я слышала, что его называют предсказателем судьбы. Но вряд ли он может угадать даже прошлую или настоящую судьбу человека.
– Могла принцесса предсказать свою судьбу? – спросила Мэгги.
Крошка Доррит покачала головой.
– А крошечная женщина?
– Нет, – сказала Крошка Доррит, лицо которой так и вспыхнуло в лучах заката. – Но отойдем от окна.
Прием тот же, как и в предыдущем отрывке:
О тайне принцессы и присутствии Кленнэма вспоминает Мэгги (
Кленнэм разговаривает с Крошкой.
– То же самое вы мне говорили тот раз на мосту.
– Нет ли у вас тайны, которую вы могли бы поверить мне?
– Тайны? У меня нет никаких тайн, – сказала Крошка Доррит с некоторым смущением.
Вдруг Мэгги встрепенулась и сказала.
– Послушайте, маленькая мама!
– Ну, Мэгги?
– Если у вас нет своей тайны, расскажите ему тайну принцессы, у нее была тайна, вы знаете.
Кленнэм не понимает ничего и мучит Крошку Доррит тем, что говорит ей о том, что она когда-нибудь полюбит.
– У маленькой женщины была тайна, и она всегда сидела за прялкой. А она ей говорит (принцесса): «Зачем вы ее прячете?» А та говорит: «Нет, я не прячу». А та говорит: «Нет, прячете». Тогда они открыли шкаф, и она там оказалась. А потом она не захотела поступать в госпиталь и умерла… Ведь это была хорошая тайна.
Кленнэм не понимает. Здесь игра, сходная с игрой перипетиями в классической трагедии, разгадка уже готова, но не узнается героями.
Интересно использованное узнавание в «Сверчке на печи» – первый намек на переодевания старика после обморока хозяйки, – дано в бессвязных словах няньки и мамочки…
Между тем мисс Слауби кричала на ухо ребенку:
– И побежала наша мамаша готовить им постельки.
– И как они сняли свои шапочки, волосики сделались у них темные да курчавые, а наши бесценные душечки сидели у огней, увидали и испугались.
Когда мы волнуемся или чем-нибудь озабочены, наш ум бывает как-то особенно склонен воспринимать механически всякие пустяки, совершенно не идущие к делу. Медленно расхаживая из угла в угол, Джон поймал себя на том, что повторяет мысленно нелепые слова Тилли. И он повторял их до того, что выучил наконец наизусть. Тилли давно замолчала и успела (по обычаю всех нянек) растереть ладонью голую голову ребенка, насколько считала это полезным, и надеть на нее чепчик, а он все твердил их слово за словом, точно урок.
«А наши бесценные душечки сидели у огней, увидали и испугались».
– Хотел бы я знать, чего она испугалась, – размышлял Джон, шагая по комнате.
Здесь разгадка (переодевания) уже дана, но не узнана. Мотивировка неузнаванья – бессвязность формы (множественное число и т. д.).
На сцене и в романе обычно – и, можно сказать, всегда – тайна или узнаванье дается сперва в намеке. Например, в «Нашем взаимном друге» присутствие четы Боффинов на свадьбе Джона Гармона и Беллы указано намеками автора на какой-то шум в притворе церкви.
На сцене обычно переодетый сперва открывается публике, затем становится действующим лицом.
Любопытен обратный прием Чаплина.
Его ждали на концерте, где он обещал выступить лично.