Виктор Шкловский – Собрание сочинений. Том 3. Ремесло (страница 40)

Одним из номеров программы был молодой человек во фраке, прочитавший какое-то банальное стихотворение. Человек этот держался весьма корректно. Но когда он повернулся спиной и тронулся с места техническим, чаплинским способом, развертывая ступни, то публика узнала Чаплина.

Аналогичен с этим прием ложной разгадки.

Разгадка дана в разговоре Джона, влюбленного в Доррит, с Кленнэмом, попавшим в долговую тюрьму.

– Мистер Кленнэм, так вы действительно не знаете?

– Чего, Джон?

– Он спрашивает чего! Мало того, – продолжал юный Джон, глядя на него со скорбным изумлением, – он, кажется, и впрямь не понимает. Видите вы это окно, сэр?

– Разумеется, вижу.

– Видите эту комнату?

– И стену напротив нас, и дверь внизу? Все они были свидетелями этого изо дня в день, из ночи в ночь, с недели на неделю, из месяца в месяц…

– Свидетелем чего? – спросил Кленнэм.

– Любви мисс Доррит.

– К кому?

– К вам, – сказал Джон.

Но смысловая разгадка еще не разрешает загадку словесную:

Уравнение Доррит-Кленнэм – маленькая женщина = тень еще не решено. Тема тени снова является в словах Мэгги.

Любовь открыта, но Кленнэм отказывается от нее. Неравенство отношений (то же Евгений Онегин – Татьяна) перешло на сторону Доррит.

Тут Мэгги, совсем приунывшая, слушая этот разговор, воскликнула:

– О, отдайте его в госпиталь, отдайте его в госпиталь, мама… И тогда маленькая женщина, что всегда сидела за прялкой, пойдет с принцессой к буфету и скажет: «куда вы дели цыплят?»

Здесь тема осложнена смесью с бредом Мэгги (она лечилась в госпитале, и госпиталь и цыплята – это ее рай). Тот же прием в «Сверчке на печи».

Разрешения сюжета «Любовь Артура и Доррит и препятствия к их браку», как видите, довольно банально даны через тайну Мердль. Этому Мердлю старик Доррит вверил все свое состояние, и теперь Крошка Доррит разорена. Положение сравнялось. Вложено разрешение. Остается обрамляющая тайна: «Тайна часов».

У Тургенева в «Дворянском гнезде» неравенство сделано так: Лаврецкий не может любить Лизу, так как он уже женат. Газета, извещающая о смерти Лаврецкой, освобождает его. Возвращение жены (слух о смерти – ложный) восстанавливает затруднение. Так как композиция не разрешена, то необходим ложный конец. Напоминаю, что ложным концом я называю введение в конец произведения нового мотива, который, образуя со старым параллель, заканчивает произведение. Ложный конец «Дворянского гнезда»: Лаврецкий на скамейке и – «расти, молодое племя» и т. д.

У Кнута Гамсуна любовная неудача дана целиком в психологической мотивировке. Поручик Глан и Эдварда в «Пане» любят друг друга, но когда один говорит «да», то другой говорит «нет». Не нужно думать, что я хочу сказать, что мотивировка Гамсуна или вся его композиция лучше или искусней ариостовской или пушкинской. Она просто иная. Через поколения прием Гамсуна будет казаться, может быть, смешным. Как странно нам, например, сейчас у некоторых художников XIX века стремление спрятать технику.

Прием нескольких одновременных действий, связь между которыми не дается автором сразу, можно понять как затруднение, как своеобразное продолжение техники тайн.

Так начинается «Крошка Доррит». В этом романе сразу даны две линии, линия Риго и линия Кленнэм. Начало каждой сюжетной линии развито в главу.

В главе первой, «Солнце и тень», является господин Риго и итальянец Жан Батист. Они сидят в тюрьме – Риго по обвинению в убийстве, Жан Батист за контрабанду. Риго выводят на суд. Толпа, собравшаяся у тюрьмы, шумит и хочет разорвать его на куски. Сам Риго, так же как его товарищ по заключению, не является главным действующим лицом романа.

Эта манера начинать роман не с главного героя довольно обычна у Диккенса, так же начат «Николай Никкльби», «Оливер Твист», «Наш взаимный друг», «Мартин Чезльвит». Может быть, прием этот связан с техникой загадки.

Вторая группа действующих лиц дана во второй главе, «Попутчик». Связана эта глава с первой фразой: «– Не слыхать вчерашнего гвалта, сэр, а?»

«Крошка Доррит» – многоэтажный роман. Для соединения его этажей необходимо искусственное соединение героев в начале. Диккенс берет карантин. Карантин соответствует таверне или монастырю сборников новелл (см. «Гептамерон» Маргариты Наваррской и трактир в «Кентерберийских рассказах»). В карантине собираются супруги Мигльс с дочерью Милочкой и прислугой Тэттикорэм (история ее рассказывается тут же), мистер Кленнэм и мисс Уэд.

То же в «Нашем взаимном друге».

Мы имеем первую главу «Настороже»; в ней введен Гафер, его дочь, буксирующая за лодкой труп. Глава написана приемом «тайны», т. е. мы не знаем, чего именно ищут люди на лодке, описание трупа дано через отрицание.

Тогда отец ее, приняв спокойный вид человека, зажег трубку, медленно ее покуривая и поглядывая время от времени на что-то привязанное под кормой. Это что-то при малейшем толчке лодки безжалостно билось об ее борта, словно желая вырваться на свободу, но большей частью, однако, послушно следовало за ней. Какой-нибудь новичок, вероятно, вообразил бы себе, что он видит в зыби, пробегающей через это что-то, ужасное отражение человеческого лица, но Гафер был не новичок и не предавался никаким фантазиям.

Любопытно сравнить это описание с «ужением рыбы» в «Двух городах».

Вторая глава, «Приезжий незнакомец», описывает дом Венирингов; в ней вводится адвокат Мортимер и целая светская компания, которая потом служит «хором» в романе по тому же способу, как салон Анны Павловны в «Войне и мире».

В конце второй главы дана связь ее с первой, мы узнаем, что некий наследник громадного состояния утонул, мы связываем его судьбу, конечно, с трупом за лодкой.

В третьей главе, «Другой», вводится новое лицо – Джулиус Гандорф, в шестой – семейство Вальфера, в пятой – Боффины и т. д.

Данные сюжетные линии держатся до конца романа и не столько пересекаются, сколько изредка соприкасаются.

Гораздо меньше пересекаются сюжетные линии в «Двух городах» того же автора. Мы в этом романе воспринимаем переход от одной сюжетной линии к другой, очевидно не связанной с ней, как какую-то загадку. Отожествление действующих лиц различных линий отодвинуто от начала романа в его глубину.

В настоящее время мы, очевидно, накануне оживления романа тайн. Возрос интерес к сложным и запутанным конструкциям. Своеобразно преломленная техника тайны – у Андрея Белого.

Интересно отметить новое перевоплощение техники загадок, которое дает нам Андрей Белый. Ограничусь пока примером из «Котика Летаева».

В этом произведении даны два плана: «рой» и «строй». Строй – это фактическая «ставшая жизнь». «Рой» – это жизнь до становления, накипание жизни.

Образован «рой» или рядами метафор, или каламбурами. Причем мы сперва имеем «рой», потом «строй», т. е. получается инверсия. Каламбур дается нам как загадка. Иногда же мы имеем и технику тайны в ее чистом виде.

Стр. 41 «Лев»

Среди странных обманов, туманно мелькающих мне, передо мною возникает страннейший: передо мною маячит косматая львиная морда; уже горластый час пробил; все какие-то желтороды песков: на меня из них смотрят спокойно шершавые шерсти; и – морда: крик стоит:

«Лев идет»…

…………………………..

В этом странном событии все угрюмо-текучие образы уплотнились впервые: и разрезали светом обмана маячивших мраков; осветили лучи лабиринты; посреди желтых солнечных суш узнаю я себя, вот он круг: по краям его лавочка: на них темные образы женщин, как образы ночи; это – няни, а около, в свете – дети, прижатые к темным подолам их; в воздухе – многоносое любопытство, и среди всего – Лев. (Я впоследствии видел желтый песочный кружок между Арбатом и Собачьей Площадкою, и доселе увидите вы, проходя от Собачьей Площадки, зеленью круг; там сидят молчаливо няни, и бегают дети.)

Это первый намек на разгадку.

Потом снова появляется образ Льва.

Из-под круга на круг вылезать стал на нас головастый зверь, лев; и все снова пропало…

Теперь разгадка. Через двадцать лет автор разговаривает в университете с товарищем.

Рисую жизнь детства: старуху и гадов; говорю о кружке и о льве: о его желтой морде…

Товарищ смеется.

– Позвольте же… Ваша львиная морда – фантазия.

– Ну-да: сон.

– Да не сон, а фантазия, россказни…

– В том-то и дело, что сон вы не видали.

– ?

– Просто видели вы сан-бернара.

– «Льва».

– Ну-да, «Льва».

– ?

– То есть «Льва» сан-бернара.

– Этого «Льва» помню я.

– ?

– Помню желтую морду… не «Льва», а собаки.