Виктор Шкловский – Собрание сочинений. Том 3. Ремесло (страница 41)

– ?

– Ваша львиная морда – фантазия: принадлежит она сан-бернару, по имени «Лев».

– А откуда вы знаете?

– В детстве и я проживал около Собачьей Площадки… Меня водили гулять: там я видел «Льва»…

Это был добрый пес; иногда забегал на кружок он; в зубах носил хлыстик: мы боялись его: разбегались с криком…

– И вы помните крик: «Лев» идет? – Разумеется, помню…

Дальше идет опять утверждение «Льва» мистического.

Это тоже прием неисключительный.

Момент утверждения метафорического ряда или ряда фантастического, уже после выявления ряда фактического, довольно обычен.

Иногда после этого идет вторая разгадка, уже окончательная.

Приведу два примера из Тургенева.

По первому типу построены разгадки «Клары Милич» Тургенева (прядь волос в руках) – это как бы неразложимый остаток. Самоотрицание развязки.

Второй случай «Стучит»; первая загадка стука разъяснена, но остается неразгаданной загадка «имени».

Один из героев слыхал, как его зовет чей-то голос.

Потом идет вторая разгадка, звали на огороде по имени тезку героя (уже умершего) – приказчика.

У А. Белого же мы имеем и технику тайны в ее чистом виде, приведу как пример «Петербург».

У продолжателей и подражателей Андрея Белого, в частности у Б. Пильняка, широко развит прием параллелизма, но такого, при котором связь параллельных рядов отодвинута и затушевана; романы производят впечатление сложности конструкций – на самом деле они довольно элементарны. Связь частей дана или через элементарнейший прием «родство действующих лиц», или через эпизодическое участие действующего лица одного ряда в другом. См. «Повесть Петербургская», «Рязань-Яблоко», «Мятель». У Пильняка любопытно проследить срастание отдельных новелл в роман.

Я собираюсь писать о современной русской прозе отдельную работу и сейчас хочу сказать только довольно огульно, что, по всей вероятности, техника тайны в будущем романе займет выдающееся место, так как она уже сейчас проникает в произведения, построенные по принципу параллелизма.

Интерес к сюжету растет. Время приема Льва Толстого, когда в «Смерти Ивана Ильича» рассказ начинается уже со смерти и «что будет дальше» исключено, очевидно, прошло.

Впрочем, сам Л. Толстой очень любил А. Дюма и хорошо понимал толк в сюжете, но установка у него была на другое

В романе тайн важна и разгадка, и загадка.

Загадка дает возможность педалировать изложение, остранить его, напрячь внимание читателя, главное – не дать ему возможность узнать предмет. Узнанный предмет уже не ужасен. Поэтому в романе Матюрена «Мельмот Скиталец» мы все время не знаем «тайны» предложения Мельмота, которое он делает различным людям, находящимся в ужасном положении: узникам тюрьмы инквизиции, умирающим от голода и продающим собственную кровь, заключенным в сумасшедший дом, заблудившимся в подземелье и так далее. Каждый раз, когда действие доходит до предложения, рукопись обрывается (роман состоит из отдельных частей, запутанно между собою связанных). Для многих романистов обязанность разгадывать тайны – тяжелая традиция, а между тем они не прибегают к разгадке фантастической. Если фантастика вводится, то в самом конце, уже в узле развязки. Фантастическое дается как причина действия, но очень редко во время действия. А если и дается, то в особом виде, как, например, в виде предсказания, служащего для того, чтобы роман развивался на фоне уже данной необходимости.

Фантастическое дано в романе Льюиса «Монах», в числе действующих лиц которого есть дьявол с подручным духом и призрак монахини. Дьявол в последнем действии уносит монаха и рассказывает ему всю интригу.

Это рассказывание интриги не случайно в романе. Диккенсу с его сложными сюжетными построениями, не развязывающимися действием, приходится все время прибегать к таким приемам.

Так разъясняется в «Крошке Доррит» «Тайна часов», причем опять-таки типично, что для разъяснения приходится собирать людей в одну комнату, – прием общий очень многим романистам, перепародированный в «Хронике города Лейпцига» В. Кавериным.

У Диккенса героев собирают буквально за шиворот – так притащили Риго к матери Кленнэма Панкс и Батист.

А теперь, – сказал мистер Панкс, – мне остается только одно словечко. Если бы мистер Кленнэм был здесь… – он сказал бы: «Аффери, расскажите свой сон».

Развязка, таким образом, сделана так: Аффери рассказывает свои сны. Сны – это новая ироническая мотивировка с остранением старого приема подслушивания.

У Диккенса подслушивают обыкновенно клерки (Николай Никкльби), иногда главные действующие лица.

У Достоевского в «Подростке» подслушивание дано как случайное. Это обновление приема.

Главная искусственность развязки в «Крошке Доррит» это то, что она происходит без посторонних свидетелей, и люди рассказывают друг другу то, что они сами хорошо знают. Аффери за слушательницу считать нельзя.

Удачней организована развязка в «Нашем взаимном друге»; там опять-таки собираются все, рассказывают одну «тайну» – «тайну бутылки» – Веггу, выбрасывают его, потом рассказывают все сначала жене Джона Гормона.

Так же организована развязка «Мартина Чезльвита».

Собраны все действующие лица, старик Мартин (мистификатор и режиссер всего романа) разъясняет все загадки, им самим сделанные.

Привожу развязку «Крошки Доррит».

– Стойте, – произнес твердый голос мистрис Кленнэм.

Иеремия уже остановился.

– Дело близится к развязке, Иеремия…

Начинается ликвидация загадок. Прежде всего, мы не знаем, что нужно Риго от дома Кленнэм и отчего он исчез в свое время и заставил искать себя.

Оказывается, он имеет «тайну», назначил за тайну цену, и когда ему не заплатили, удалился с целью шантажа.

Риго берет мистрис Кленнэм за пульс и рассказывает ей тайну одного дома.

К сожалению, рассказ Риго и мистрис Кленнэм о тайнах дома занимает около 24 страниц печатного текста и не может быть целиком процитирован.

Рассказ мистрис Кленнэм мотивирован тем, что она не желает слышать своей истории, изложенной негодяем.

Перехожу к анализу.

Сперва разгадываются сны мистрис Флинтуинч.

Риго рассказывает «историю одного странного брака, одной странной матери» и т. д.

Флинтуинч вмешивается, но его перебивает Аффери.

– Не трогай меня, Иеремия. Я слышала в своих снах об отце Артура и его дяде. Это было еще до меня, но я слышала в своих снах, что отец Артура был жалкий, нерешительный, перепуганный малый, что у него с детства выели душу, что жену ему выбрал дядя, не спрашивая его желания.

Риго – продолжает. Счастливый союз заключен… вскоре молодая делает страшное и поразительное открытие.

– Обуреваемая гневом, ревностью и жаждой мести, она придумывает, слышите, сударыня, план возмездия, остроумно взвалив его исполнение на своего мужа, которому приходится уничтожить ее соперницу и самому быть раздавленным под тяжестью мести. Какое остроумие.

– Не тронь, Иеремия! – крикнула Аффери. – Но она рассказывает мой сон… Ты говорил ей, что она не должна допускать, чтобы Артур подозревал только своего отца.

Вы уже видите технику перебивания. Несколько тайн сплетаются в одну и разрешаются.

Начинает говорить мистрис Кленнэм.

Оказывается, что Артур не ее сын, а сын любовницы ее мужа.

Раскрывается тайна часов.

Она открыла часы и с тем же неумолимым выражением взглянула на вышитые буквы.

Она «не забыла»…

Одновременно рассказывается тайна Крошки Доррит.

Оказывается, часы были посланы мистрис Кленнэм как напоминание.

Дядя отца Артура, умирая, раскаялся и оставил, говорит Риго,

тысячу гиней красотке, которую мы уморили… Тысячу гиней дочери ее покровителя, если бы у пятидесятилетнего старика родилась дочь или если бы не родилось младшей дочери его брата.

Этот брат – Фредерик Доррит, дядя Крошки.

Я не стану идти дальше в пересказе романа и ограничусь указанием, что разгадывается тайна двойника. Двойник – брат мистера Флинтуинча.

Теперь мы можем сделать следующее указание. Как видите, Крошка Доррит очень слабо связана с тайной Артура. Она племянница покровителя матери Артура. Участие ее в тайне чисто формально, не действенно, само завещание искусственно.

Тайна, по существу, не сюжетна, она приложена к сюжету; вопрос, чей он сын, конечно, очень важен для Артура, но он никогда не узнает об этом.