Виктор Сенча – Марина Цветаева. Рябина – судьбина горькая (страница 39)

Санинструктор Елена Карпова: «В ближайшей от нас деревне фашисты убили всех жителей. Уцелела годовалая девочка, но у неё прострелены обе ручки (верхняя треть плеча). Я делаю ей перевязки, ранки очень нехорошие, её бы положить в госпиталь. Носит её ко мне старушка, которая тоже спаслась совершенно случайно. Была в лесу, собирала ягоды, услышала автоматные очереди, думала, что кур пришли бить. А когда вошла в деревню, увидела, что всех до единого жителей убили. Живой осталась только эта девочка с простреленными ручками. Старушка рассказывала, что в некоторых деревнях эсэсовцы брали грудных младенцев, ломали о колено им позвоночник и бросали в колодец. Звери – и те не мучают жертву, убивают сразу. С кем же их можно сравнить? Вот поэтому нас радуют эти горы трупов, язык не поворачивается назвать их людьми…

Приехали на Березину. Красивая, тихая, задумчивая река, но берега её осквернены трупами проклятых фашистов. Сотни плывут вниз по реке. Особенно много их в районе моста… Отборные СС, чистокровные арийцы, они не хотели сдаваться в плен и решили пробиться из окружения. Рядом с мостом посёлок Октябрь. Ворвавшись в посёлок, эти сволочи стали расстреливать всё мужское население, начиная с пятнадцати лет. Там и были только подростки, и то немного, да старики, они их всех уложили»[166].

Следует заметить, те самые эсэсовцы, чьи трупы в сорок четвёртом заполонили кюветы белорусских дорог, при жизни отличались поистине нечеловеческой, какой-то животной жестокостью. Когда началась война, будущий советский космонавт Константин Феоктистов[167] был подростком. Однако это не помешало мальчишке из Воронежа стать разведчиком. Четырежды он благополучно переплывал Дон для сбора разведданных, но в пятый раз был схвачен эсэсовским патрулём. Немецкий офицер в чёрном мундире поставил подростка на краю ямы для расстрела, но долго не решался нажать на курок – поднимет пистолет, опустит, вновь поднимет и вновь опустит… И всё-таки он выстрелил. Пуля попала парню в нижнюю челюсть и вышла через шею. Окровавленную жертву сбросили в яму. Ночью Костя выбрался из могилы и, истекая кровью, нашёл в себе силы переплыть Дон; на той стороне его выходили наши врачи…

Даже в воспоминаниях скупых на чувства советских военачальников порой просачивается страшная правда войны, которую им пришлось видеть собственными глазами. Вот, например, что при освобождении Белоруссии запало в память командующему 6-й гвардейской армией генерал-полковнику Ивану Михайловичу Чистякову:

«Да, действительно, насмотрелись советские воины, сколько горя принёс немецкий фашизм нашему народу… Сам я здесь, в Белоруссии, впервые увидел, когда мы входили в освобождённые села, детей с бирками на шее. Наши воины кидались к детям, чтобы поскорее снять эти бирки, но дети отбивались, плакали: Дяденька, не снимай! Немцы увидят, меня расстреляют…

Местные жители рассказывали, какие развлечения устраивали фашисты: соберут мальчиков и девочек на площади, по команде заставят их бежать и спускают на них собак. Не одного ребенка затравили собаками!»[168]

И к кому, интересно, было перебегать красноармейцу Эфрону – к изуверам?…

Вообще, Мур на поверку оказался хорошим солдатом. И хотя все его мысли были заняты одним – стать биографом и исследователем творчества французского поэта и писателя Стефана Малларме, – появилось огромное желание освоить военную специальность автоматчика, чтобы из этого самого автомата «палить во врага на ближнем расстоянии». Этот девятнадцатилетний парень рвётся в бой и «совершенно спокойно смотрит на перспективу идти в атаку с автоматом».

Автоматчиком Мур стал. Но бой за белорусскую деревеньку Друйка оказался для него последним. В алфавитной книге учёта рядового и сержантского состава полка напротив фамилии красноармейца Эфрона карандашом сделана приписка: «Убыл в медсанбат по ранению 7. 07. 1944 г.»[169].

И это – факт, на который невозможно не обратить внимания.

«…Приказываю:

1. Всех военнослужащих, считающих себя больными или ранеными, но не имеющих на руках медицинской карточки передового района, немедленно задерживать как дезертиров.

2. Полевым военно-лечебным заведениям военнослужащих, прибывающих самостоятельно с передовых позиций без медицинской карточки передового района, на излечение не принимать, а передавать военным комендантам для расследования причин убытия с фронта без документов…

4. Установленную приказом НКО № 206 1941 года медицинскую карточку передового района… заполнять на каждого раненого (больного, поражённого), подлежащего эвакуации, и обязательно выдавать в пунктах медицинской помощи по оказании первой врачебной помощи…

5. Заполненную необходимыми сведениями медицинскую карточку пристёгивать или прибинтовывать к повязке, при невозможности – вкладывать в левый карман гимнастерки раненого (больного, поражённого)…

А далее начинается некое «белое пятно» с кровавым отливом. Раненный на поле боя Георгий Эфрон в медсанбат доставлен не был. В списках безвозвратных потерь солдатского и сержантского состава 437-го стрелкового полка за 1944 год красноармеец Эфрон не значится[170]. Не находим фамилии пропавшего без вести военнослужащего и в Алфавитной книге погребений части[171]. Жизнь рядового Эфрона затерялась на полпути от деревни Друйка, за которую солдат принял свой последний бой, до дивизионного медсанбата, куда прибыть ему было не суждено. Раненый пропал без вести.

В годы войны советская медицина оказалась на высоте. Достаточно сказать, что в строй было возвращено более 72 % раненых – почти три из четырёх; эти солдаты и офицеры, поставленные на ноги медицинской службой, во многом предопределили нашу победу. Тем не менее война показала, что почти половина смертельных исходов была связана с несвоевременно оказанной и неполноценной медицинской помощью. Тысячи военнослужащих погибали от кровотечений на поле боя. Чуть ли не каждый пятый случай смерти от кровотечения наступал от повреждений, при которых своевременное оказание помощи и вынос раненых могли бы спасти им жизнь. И это была настоящая трагедия.

Будучи раненным, рядовой Эфрон мог умереть как от кровотечения, так и от несовместимого с жизнью ранения. Первую помощь на поле боя ему должен был оказать санинструктор, санитар роты или батальона (в их силах было временно остановить кровотечение в виде наложения повязки или иммобилизировать место перелома). Далее – оттаскивание в укрытое место – в так называемое «гнездо раненых»; остальное было делом санитаров-носильщиков – то есть дотащить раненого до батальонного медпункта, где того обязан был осмотреть военный фельдшер. Задача последнего – эвакуировать пострадавшего в полковой медицинский пункт. В штате ПМП имелось несколько врачей, поэтому там оказывалась первая врачебная помощь.

Пройти через полковой медицинский пункт было делом наиважнейшим. Ведь именно там проводилась регистрация раненых и больных, заполнялась карточка передового района и проводилась первичная медицинская сортировка. По сути, ПМП во время боевых действий был некой сортировочной базой личного состава, своего рода большим человеческим ситом. Легкораненых – тех, кого после перевязки можно было поставить в строй, – отправляли в перевязочную и после оказания медицинской помощи оставляли в полку. Всех прочих – готовили к поэтапной эвакуации.

Ну и главное: обо всех отправленных в лечебные учреждения начмед части составлял донесение для штаба полка. Именно на основании этого донесения эвакуированные раненые и больные вписывались в приказ по строевой.

Добраться до полкового медицинского пункта было необходимо ещё по одной причине. Согласно Приказу заместителя Народного комиссара обороны главного интенданта РККА генерала Хрулёва (№ 111 от 12 апреля 1942 г.), раненый, задержанный без медицинской карточки передового района, автоматически мог сойти за дезертира. Мало того, доставленного в тот же медсанбат или госпиталь раненого без соответствующего документа медработники, согласно действовавшим на тот момент инструктивным указаниям, имели полное право вообще не принять; а о случае нарушения были обязаны сообщить по команде – в частности, оповестить коменданта. Вот так. В военное время – особые условия работы: дезертирами и «самострельщиками» кишмя кишело как у немцев, так и у нас.

Из всего этого следует, что перед отправкой в медсанбат в полку на каждого раненого оформлялась необходимая форма направления, без чего было не обойтись. И только после этого фамилия военнослужащего, отправленного в полевое военно-лечебное учреждение, вписывалась в Книгу приказов по строевой части как «убывшего на излечение в медсанбат». Запомним это.

Говоря о периоде наступательных боёв 1944 года, бывший начальник Санитарного управления 1-го Прибалтийского фронта генерал-лейтенант медицинской службы А.И. Бурназян отмечал:«…Полковые медицинские пункты, развёрнутые, как правило, вне населённых пунктов и недостаточно обеспеченные палатками, при большом поступлении раненых вынуждены были сокращать объём первой врачебной помощи и ограничивать противошоковые мероприятия»[172].

Медицинская эвакуация в военное время имеет свои нюансы. Для начала легкораненых, которым нет возможности оказать медпомощь в условиях полка, собирают в одну сторону, тяжелораненых – в другую. С категорией последних обычно разбирается наиболее опытный врач. Только он знает: самый тяжёлый не тот, кто громче всех кричит и стонет, привлекая к себе всеобщее внимание, а бледный молчун, лежащий с прикрытыми глазами и не в силах вымолвить слова. Именно среди таких, как правило, больше всего бывает умирающих. И в такие минуты врачи руководствуются непреклонным правилом войны: среди тяжелораненых в первую очередь эвакуируются те, у кого больше шансов на выживание. Из двух раненых – скажем, с простреленными ногами и развороченным животом с повреждением печени – шансов попасть в медсанбат значительно больше у первого, раненного в ноги. Впрочем, как и выжить при эвакуации по тряскому пути. Такого в первую очередь и отправляли в медучреждение.