Виктор Сенча – Марина Цветаева. Рябина – судьбина горькая (страница 35)

Народный комиссар внутренних дел СССР Л. Берия.

Прокурор СССР К. Горшенин».

Армейская служба внесла в и без того нелёгкую жизнь Георгия Эфрона ещё больший диссонанс. И связано это было, прежде всего, с полным несоответствием его внутреннего мира с суровыми буднями окружающей действительности. Юноша с задатками литератора, цитировавший по памяти французских писателей, Мур в который раз оказался в среде, где опять-таки приходилось выживать. Тем не менее, читая его письма родным, написанные в казарме, начинаешь невольно уважать этого тихого упрямца, мечтавшего не только написать что-то стоящее, но и стать хорошим солдатом. Причём о последнем он не только мечтает, но и по-настоящему готовит себя к «предстоящим боям».

Позже исследователи будут утверждать, что Эфрон как сын «врага народа» окажется в штрафном батальоне. И понять биографов можно. По крайней мере, на подобные мысли наводят строки его писем из Алабина. Вот отрывок из одного, написанного в марте 1944 года своей тёте Елизавете Яковлевне:

«…99 % „товарищей“ по армии – выпущенные уголовники. Мат, воровство страшное, люди абсолютно опустились, голодают все, всё ношу с собой, иначе – украдут. Есть 2–3 симпатичных человека, но не они „делают погоду“. Разговоры только о еде, тюрьмах и лагерях, о людях, роющихся в помойках за объедками; дикая спекуляция всем. Я 2 недели болею только потому, что заставляют ходить на работы несмотря на освобождение, заставляют, например, обувать ботинок на больную ногу и рыть – бессмысленно! – 10 м снега. Ругают – „интеллигент“. Дураков и злодеев очень много; Вы бы содрогнулись, если бы слышали, как меня обзывают… Телогрейку, бумажник „спёрли“, а также – в пересылке – ту замечательную банку колбасы, которую Вы мне дали, когда я уезжал; такая досада! И здесь я – иностранец, но в Москве ко мне благожелательно относились, а здесь – я какое-то чужеродное тело. Чучело гороховое. Я не жалуюсь; это глупо…»[141]

Можно представить, как тяжело пришлось Георгию в запасном полку. Есть такое армейское выражение-жаргон – шпынять. Так вот, «тихого интеллигента» Мура в казарме зашпыняли. Впрочем, надо думать, не одного его такого, вчерашнего московского студента. Читая письма молодого солдата, несведущий человек может подумать, что рядовой Эфрон действительно оказался если и не на зоне, то уж точно в каком-то штрафном батальоне. Но это не так.

И объяснение прочитанному есть. Страна, обескровленная ожесточёнными сражениями с захватчиками и потерявшая на фронтах миллионы своих защитников, была вынуждена пойти на крайние меры. Уже в январе 1942 года Верховный суд СССР дал руководящее указание, согласно которому осуждение лиц, совершивших уголовное преступление, к лишению свободы на срок не свыше двух лет без поражения в правах, не являлось препятствием к их призыву или мобилизации в Красную Армию или Военно-Морской Флот. В таких случаях судам предоставлялось право приостанавливать исполнение приговоров (объявлялась так называемая «отсрочка») до возвращения осуждённых с фронта. И это в начальный период войны себя полностью оправдало. Однако с 1943 года в действующую армию уже стали призывать осуждённых к лишению свободы независимо от срока: отныне в строю мог оказаться любой мужчина в возрасте до 50 лет (за исключением лиц, отбывших наказание за контрреволюционные преступления и бандитизм).

Термин «отсрочка» использовался не случайно: после возвращения с фронта заключённый обязан был отбыть наказание. Однако, начиная с того же 1943-го года, с военнослужащих, «проявивших себя стойкими защитниками Родины» и в силу этого освобождённых от наказания военным трибуналом по ходатайству военного командования, снималась судимость, и они освобождались от наказания.

Но имелся один нюанс. Пленум Верховного суда не давал указаний, при каких преступлениях можно, а при каких нельзя прибегать к применению примечания 2 к ст. 28 УК РСФСР (то есть к «отсрочке»)[142]. Зачастую под мобилизацию попадали закоренелые уркаганы-рецидивисты и отпетые бандиты. И вся эта уголовная масса пригонялась в обычные части – в стрелковый взвод, роту, батальон… Стоит ли говорить, что с дисциплиной в частях РККА возникли нешуточные проблемы. Руководству Страны Советов хватило полугода, чтобы осознать собственную ошибку.

И вот 26 января 1944 года появляется известный Приказ заместителя Народного Комиссара Обороны о порядке применения примечания 2 к статье 28 УК РСФСР (так называемый «Приказ Василевского о штрафбатах»). С этого периода, помимо бандитов и «политических», прекращают призывать рецидивистов и осуждённых за кражи. Однако ценность этого документа была в другом: если раньше заключённые направлялись в обычные армейские части, где по их вине дисциплина среди бойцов разлагалась в считанные дни, то теперь их отправляли искупать вину в штрафные части, где, как понимали в Генеральном штабе, особо не забалуешь.

Красноармеец Эфрон оказался в Алабине, где формировался запасной полк, в феврале 1944 года, то есть в тот самый период, когда указания вышеназванного Приказа только-только начинали выполняться. Военная машина, пусть даже в годы войны, слишком неповоротлива для исполнения кардинальных решений – для этого требуется определённое время. Как видно из писем Мура, 84-й запасной полк представлял из себя не самое образцовое место на земле. Фронтовики, которым предстояло идти в бой в одном строю с уголовниками и безусыми юнцами, лишь вздыхали, но поделать нечего не могли: все «годные к строевой службе» уже давно воевали, а многие сложили головы. Ну а «безусым юнцам» вроде Мура ничего не оставалось, как только терпеть…

Теперь понятно, что уголовный элемент появился в подмосковном запасном полку ещё до выхода «Приказа Василевского»; однако через несколько месяцев пути-дорожки уголовников и прочих военнослужащих разойдутся: первые окажутся в штрафных батальонах, остальные – в обычных частях. 3-й батальон 437-го стрелкового полка, в котором предстояло служить рядовому Эфрону, к штрафным не относился. Другое дело, что эта часть окажется в самой гуще летних наступательных боёв 1944 года…

Уже в конце марта характер писем Мура меняется: даже он ощущает существенные перемены в части. Несмотря на присутствие в роте уголовного влияния, заметно активизируется борьба за дисциплину.

Из мартовского письма 1944 года:

«…Занятия – строевая подготовка, т. е. „направо“, „налево“, „кругом“, в общем, топанье, тактика – ползать в снегу „в атаку“, „в дозор“, перебежки и т. д.; прошёл сапёрную подготовку (мины, как минировать и разминировать местность; общие понятия по сапёрному делу). Стрелял всего один раз на 200 м, на „пос.“ (из 3-х патронов один попал в цель). На занятиях я очень быстро зарекомендовал себя с неважной стороны; на фоне наших здоровяков я выглядел весьма плохо, отставал, когда другие бежали, и отсутствие, действительное отсутствие физических сил определило мой окончательный неуспех на занятиях… Часто посылают на чистку дорог, за дровами; последнее – мой бич; я очень плохо пилю, и все ругаются по этому поводу, а как болят плечи под тяжестью толстых брёвен! Однажды мы из бани тащили огромную корягу, так я просто не знаю, как я выдержал; помню только, что я энергично думал почему-то о Флобере (!) и шёл в каком-то обмороке. Дрова – самое сильное физическое страдание всей моей жизни. В конце концов я заболел – почему-то заболела пятка (фу, как глупо звучит!), да так, что вот уж две недели, как я болею…

После 15-го очень сильно начали наседать по части дисциплины; ежедневные драмы с подъёмом, когда нужно одеться в 4 минуты и идти без шинели на физзарядку… Никому вставать не хочется, начальство кричит и угрожает… Некоторых заставляют вновь раздеваться и одеваться, дают „наряды вне очереди“: ночью мыть и „драить“ полы, копать снег; это – меры наказания. Очень много начальства, которое никак не согласует своих приказов; трудно сообразить – кому же, всё-таки, подчиниться. Каждый говорит, что надо выполнять только его приказание. Моё начальство: командир роты, командир взвода, парторг, старшина роты, пом. старшины роты, командир отделения, дежурный по роте, и это не считая батальонного и полкового начальства. Ротный старшина наш – просто зверь; говорит он только матом, ненавидит интеллигентов, заставляет мыть полы по 3 раза, угрожает избить и проломить голову… Суп – „баланда“, мясо и хлеб – „бацилльное“ (!), очки – „рогачи“ и т. п.»[143].

Нет слов, тяжело давалась Муру армейская лямка. Когда в роте заговорили о том, что их отправят на лесозаготовки, он даже слегка запаниковал. И всё же оказавшемуся в Рязанской глубинке парижанину ничего не оставалось, как только философствовать:

«Решительно не вижу, что я буду делать на этих самых лесозаготовках; норма – 6 кубометров в день на человека: свалить, распилить, срезать и сжечь сучки, сложить деревья в штабеля. Мило, да? Итак, я в рязанской деревне. Сплошной курьёз. Впрочем, курьёз – не в окружающем, а во мне на фоне этого окружающего. Вообразите рододендрон на Аляске! – Впрочем, признаюсь, не знаю, где растут рододендроны»[144].

Тем не менее, выживая, Мур думал совсем о другом:

«…Я написал вступление к исследованию о Маллармэ; я всё глубже его понимаю и знаю наизусть чуть ли не всё его творчество; я задумал написать работу о современной французской литературе, основываясь на произведениях 25 писателей, и эссе о трёх поэтах. Но это – на досуге…»[145]