Виктор Сенча – Марина Цветаева. Рябина – судьбина горькая (страница 34)

В ноябре 1943-го Эфрон-младший в Москве: теперь он студент факультета прозы Литературного института. Однако проучиться там удаётся всего несколько месяцев. 1 февраля 1944 года Георгию Эфрону исполнится девятнадцать, а уже через месяц его призовут в армию.

Этот мальчик с умными и грустными глазами погибнет в одном из своих первых боёв в июле 1944 года…

Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас.

Глава VI

Ни к городу и ни к селу — Езжай, мой сын, в свою страну, — В край – всем краям наоборот! — Куда назад идти – вперёд Идти, – особенно – тебе, Руси не видывавшее Дитя моё… Моё? Её — Дитя! То самое быльё, Которым порастает быль…

Как считал Конфуций, страшно не умереть, страшно жить, почти умирая. Если следовать этой мудрости, судьба сына Марины Цветаевой, Георгия Эфрона, или Мура, как его называли близкие, выдалась поистине трагической.

Гибель на фронте Георгия Эфрона окажется самой загадочной страницей семьи Цветаевых. Официально многие годы он считался пропавшим без вести. И это при том, что, участвуя в боевых действиях в составе действующей армии, был ранен и, если верить полковому приказу, даже отправлен в медсанбат.

«Над нашей семьёй так долго висело это двусмысленное „пропал без вести“», – сетовала в разговоре с военкором Станиславом Грибановым Анастасия Ивановна Цветаева. Бывший лётчик-фронтовик, подполковник Станислав Викентьевич Грибанов в поисках истины вокруг гибели Георгия Эфрона в семидесятые годы проделал поистине титаническую и неоценимую работу. Взявшись помочь Цветаевым, он для начала углубился в архивы, затем стал рассылать сотни писем – тем, кто призывался вместе с Эфроном из московского райвоенкомата, бывшим солдатам и командирам 437-го стрелкового полка, в котором, как выяснил, Георгий воевал, медсанбатовским врачам, медсёстрам, санитаркам, местным жителям Витебщины, где погиб сын известной поэтессы. Мало того, Грибанов сделал своего рода «ход конём»: выписав в Центральном паспортном столе сотню адресов парней, призывавшихся из Москвы и Подмосковья и оказавшихся в одном полку с Эфроном, а также лечившихся в 183-м медсанбате, разослал по этим адресам запросы. Много писал в белорусские деревни, местечки и города; письма летели в Башкирию, Армению, Татарстан…

Результат не заставил себя долго ждать. Действуя умело и со знанием дела, Грибанов установил, что 28 мая 1944 года Георгий Эфрон был зачислен в 7-ю стрелковую роту 3-го стрелкового батальона 437-го стрелкового полка 154-й стрелковой дивизии, которая входила в состав 6-й армии (командующий – генерал-полковник И.М. Чистяков) 1-го Прибалтийского фронта (генерал-полковник И.Х. Баграмян). Три месяца до этого Эфрон находился в 84-м запасном стрелковом полку в подмосковном Алабине, где учили стрелять, ползать по-пластунски, обращаться с гранатами…

«26-го февраля меня призвали в армию, – напишет Георгий в одном из писем сестре Але в июне 1944 года. – Три месяца пробыл в запасном полку под Москвой, причем ездил в Рязанскую обл. на лесозаготовки. В конце мая уехал с маршевой ротой на фронт, где и нахожусь сейчас. Боёв ещё не было; царит предгрозовое затишье в ожидании огромных сражений и битв…»[136]

Георгий не ошибся: впереди его ждали «сражения и битвы»… В первых числах июля 1944 года рядовой Эфрон убудет «на излечение в 183 медсанбат по ранению», после чего пополнит скорбный список пропавших без вести.

183-й медсанбат, куда отправили раненого Эфрона, как свидетельствовал Грибанову офицер полка Долгов, находился примерно в четырёх-пяти километрах от деревни Друйка, за высотку у которой разгорелся бой 7 июля[137]. Однако в книгах учёта этого военно-лечебного учреждения фамилия Эфрон не значится. По крайней мере, среди умерших от ран – точно.

После войны останки погибших в ходе операции и захороненных в разных местах советских солдат перезахоронят в братские могилы г. Браслава и г. Друи (Витебская область Белоруссии). В братской могиле в Браславе («воинское захоронение № 4046») найдут упокоение 432 наших солдата и офицера, 49 из которых – неизвестные. Среди имен, высеченных на её плитах, вы не найдёте имени красноармейца Георгия Эфрона: его там нет.

О результатах своего поиска военкор Грибанов рассказал в статье «Строка Цветаевой» (журнал «Неман», 1975 г., № 8). Дальнейшие попытки обнаружить место захоронения останков Георгия Эфрона, скончавшегося под Браславом то ли от ранения, то ли по другой какой причине, привели к тому, что в 1977 году на могиле неизвестного солдата на территории местного сельсовета, у ограды сельского кладбища, расположенного между деревнями Струневщина и Друйка, был установлен памятник, на котором было указано имя красноармейца Эфрона («воинское захоронение № 2199»). Это и есть место предполагаемого захоронения Георгия. Не так давно там появился чёрный мраморный памятник с солдатской звездой и надписью: «Эфрон Георгий Сергеевич. Погиб в июле 1944 года».

Однако сам автор статьи к обнаруженным останкам неизвестного солдата изначально отнёсся с определённым пониманием. Поэтому свою статью об Эфроне он закончил вполне лаконично: «Деревня Друйка… Это ведь там в последнюю атаку поднялся Георгий! Умер солдат от ран, поставили ему санитары временный фанерный треугольник со звездой – и ушёл полк на запад. Имя дожди размыли, ветер выветрил. А могилу люди сохранили. Может статься, что и не Георгий в ней – другой солдат»[138].

Станиславу Грибанову удалось главное – рассказать об обстоятельствах последнего боя красноармейца Эфрона…

В то время как военкор Грибанов кропотливо и честно рылся в архивах, рассылал по всей стране письма и встречался с очевидцами событий, за пределами этой самой страны вокруг погибшего в бою советского солдата началась нешуточная шумиха.

Топот возмущения, как и следовало ожидать, исходил от наших соотечественников, для которых отрабатывать «хлеб с маслом и икоркой», обливая родное Отечество грязью, стало этаким вторым «я». Сильнее всех против Грибанова ополчилась некая мадам Швейцер – «цветаевовед» с русскими корнями американского розлива. Мадам договорилась до того, что Эфрон и не воевал вовсе! Якобы, узнав, кто он такой, красноармейца пристрелили в казарме свои же. Как писал С. Грибанов, ей вторил Марк Слоним: расстреляли, мол, ещё до приезда на передовую. В. Лосская уверяла, будто Георгия в конце войны кто-то видел на берлинском вокзале… Выходило, если верить западным «цветаевоведам», Мура просто-напросто пристрелили злые «смершевцы»; в противном случае ему ничего не оставалось, как сдаться немцам, чтобы вновь ощутить «сладкий воздух свободы»…

И – как продолжение паранойи: какой-то пленный немец якобы видел, как был сбит советский самолёт из эскадры «Нормандия-Неман». После приземления один из лётчиков оказался… Георгием Эфроном. Который и закончил дни в застенках гестапо. Такая вот бредятина…

Главное отличие расследования Станислава Грибанова от заявлений западных «цветаевоведов» состояло в единственном: за каждым его словом стоял фактический документ – справка, выписка, приказ, письмо очевидца… И всё это – в противовес рассказам про «злобных большевиков», сгубивших «бедного мальчика», для которого, уроженца Чехии, Советский Союз и отчизной-то никогда не являлся.

Хотя у самого Георгия Эфрона за те последние месяцы, когда он стал солдатом, отношение и к Великой Отечественной войне, и к людям, его окружавшим, разительно изменилось.

Из письма Мура от 12 июня 1944 года:

«Одно совершенно ясно теперь: всё идёт к лучшему, война скоро кончится, и немцы будут разбиты. Это знают все, весь мир желает этого, добивается этого, – и добьётся…»[139]

А вот ещё: «Лишь здесь, на фронте, я увидел каких-то сверхъестественных здоровяков, каких-то румяных гигантов-молодцов из русских сказок, богатырей-силачей. Около нас живут разведчики, и они-то все, как на подбор, – получают особое питание и особые льготы, но зато и профессия их опасная – доставлять „языков“. Вообще всех этих молодцов трудно отличить друг от друга; редко где я видел столько людей, как две капли воды схожих между собой…»[140]

Что-то не видно в этих записях красноармейца Эфрона желания перебежать к немцам. Скажу больше: подобные предположения – изначально оскорбительные для памяти советского солдата…

«…В целях устранения указанных недостатков… приказываю:

1. Запретить судам и военным трибуналам применять примечание 2 к статье 28 УК РСФСР… к осужденным за контрреволюционные преступления, бандитизм, разбой, грабежи, ворам-рецидивистам, имевшим уже в прошлом судимость за перечисленные выше преступления, а также неоднократно дезертировавшим из Красной Армии…

3. Отсрочку исполнения приговора судам и военным трибуналам применять лишь в отношении тех лиц, сверстники которых призваны (мобилизованы) в Красную Армию…

7. Лиц, признанных годными к службе в действующей армии, военкоматам принимать в местах заключения под расписку и отправлять в штрафные батальоны военных округов для последующей отправки их в штрафные части действующей армии…

Заместитель Народного комиссара обороны

Маршал Советского Союза Василевский.

Народный комиссар юстиции СССР Н. Рынков