Но если по дороге – куст
Встаёт, особенно – рябина…
Иногда Цветаева называла себя почти забытым словом – «словесница». Красиво и точно. И до слёз по-русски. Словно предвидела, что в памяти нашей именно словесницей навсегда и останется.
Камень в Тарусе поставили. С той же надписью, чисто символический. Сама же Марина выросла над Окой в полный рост. Из бронзы…
Но мы намного вернёмся назад.
Предсмертное письмо Цветаевой Асееву как бы расставляло точки над «i» в вопросе о будущем её сына. То, ради чего она решилась на собственную погибель. Но, как показали дальнейшие события, это только для неё, матери, судьба сына являлась делом жизни или смерти. Совсем по-другому всё выглядело в глазах тех, на кого Марина Ивановна так уповала.
Вообще личность Николая Асеева в данной истории – знаковая. Карьерист коммунистической закваски, этот чиновник от литературы крови собратьям по перу попортил немало. Он не терпел талантливых, особенно тех, кто ещё имел какое-то «собственное мнение»; последним, с «мнением», пощады от Николая Николаевича не было! Считая себя «близким другом» Маяковского, Асеев особенно не щадил тех, кто покушался на творчество последнего.
К слову, именно он не мог простить Корнею Чуковскому, ставившему поэзию зарубежных писателей намного выше таковой «трибуна революции», не говоря уж о стихах самого Асеева. Чуковскому это вышло боком. В 1938-м «отца Мойдодыра» наградили орденом Трудового Красного Знамени и выделили в Переделкине дачу. Поговаривали, что собирались наградить ещё раз, теперь – орденом Ленина. Но не тут-то было! В дело встрял всё тот же Асеев. Всегда завидовавший Чуковскому, он, вовремя подсуетившись, кое-кому наверху напомнил: негоже, мол, на груди носить орден с изображением Ильича тому, кто когда-то печатался в кадетской газете «Речь». Престижный орден Чуковскому не дали.
Зато сам Асеев до наград и премий был чрезвычайно падок.
«У Николая Николаевича был интерес к вождям, но опасливый, риторический, – вспоминал Борис Слуцкий. – В 1941 году праздновали столетний юбилей Лермонтова. Председателем юбилейного комитета был К.Е. Ворошилов, заместителями – Асеев и О.Ю. Шмидт. Оба они тогда были в фаворе, в случае: Николай Николаевич даже временно исполнял что-то вроде должности первого поэта земли русской – в промежутке между Маяковским и Твардовским…
Перед самой войной был приём писателей у Сталина, и Асеева так ласкали, что, когда Иосиф Виссарионович жестоко обрушился на Авдеенко, виновного в излишнем восторге перед витринами западноукраинских магазинов, которым недавно подали руку помощи, тот взмолился:
– Да заступитесь хоть вы за меня, Николай Николаевич! […]
Когда Асееву не дали Ленинской премии, заголосовали на Комитете, он позвонил мне и долго, открытым текстом ругал всех державцев и милостивцев. Очень ему хотелось премии, и деньги уже были распределены.
Я (Асееву):
– Ведь они не виноваты, Николай Николаевич. Они хотели, чтобы у вас была премия.
– Так в чем же дело?
– А посчитайте: Ермилова вы обложили в поэме, Грибачёва – в статье, о МХАТе написали:
И красное знамя серенькой чайкой
На мхатовском занавесе заменено.
А ведь у МХАТа голоса три в Комитете. Так вот и набираются отрицательные голоса.
Асеев эту непремию, о которой раззвонили во всех газетах, так и не простил – ни Комитету, ни всему человечеству»[131].
Вполне понятно, на кого поставила Цветаева. Но её вины в том никакой. Просила у тех, от кого хоть что-то зависело, кто мог реально помочь. Остальное – дело совести. Их совести…
«…Это было её частное дело: хотела – жила, хотела – вешалась! – так отреагировала жена Асеева Ксения (Оксана) Синякова-Асеева. – Но представляете себе, вваливается к нам её сын с письмом от неё, она, видите ли, завещала его Асееву и нам – сёстрам Синяковым! Одолжение сделала! Только этого и ждали… Он же мужик, его прокормить чего стоит, а время какое было?! Конечно, мы сразу с Колей решили – ему надо отправляться в Москву к тёткам, пусть там с ним разбираются! Ну, пока мы ему поможем, конечно, пока пусть побудет у нас, ему надо было выправлять бумаги, пропуск в Москву доставать. А когда он собрался уезжать, он стал просить оставить у нас архив матери, её рукописи в Москве, говорит, бомбёжки, пропасть могут. Коля, как услышал о рукописях, руками замахал: „Ни за что, – говорит, – этого мне ещё не хватало, Хлебников оставил архив у Маяковского, сколько потом на Володю собак вешали! Это не оберёшься неприятностей“. Мур говорит: „Ну, тогда хоть тетради её оставьте, это самое ценное, я боюсь их везти с собой, возьмите их“. Коля взял одну тетрадь, открыл наугад. „Что, – говорит, – здесь о Пастернаке?! Ни за что не возьму, забирай всё с собой, не хочу связываться!..“ Это же подумать только, какую обузу на себя брать! Лучше она ничего не могла придумать?!. Он целую авоську рукописей хотел Коле оставить, а Коля сказал: „Это мне потом всю жизнь с архивом Цветаевой не разделаться! Сдавай всё в Литературный музей, да и дело с концом“. – „Нет, – говорит, – ни за что не отдам в музей, я им не доверяю“. Это почему же он им не доверяет? Государственному учреждению – и не доверяет?»[132]
Комментарии, как говорится, излишни. Тем не менее именно Асеев прописал Мура на своей жилплощади, а потом стал хлопотать об отправке Эфрона на учёбу в Москву, где у того имелись родственники.
Мур… Случилось то, чего больше всего боялась Цветаева: её сын оказался брошен на произвол судьбы. Но после трагической смерти матери Георгий, ставший невольным виновником её смерти, пытается всеми силами спасти бесценное цветаевское наследие – рукописи. Мур с невероятными трудностями довозит весь архив в военную Москву, оставив у тётки, Елизаветы Яковлевны. В столицу Мур попал из интерната Литфонда в Чистополе, куда его устроил Асеев. В интернате Эфрон не пробыл и месяца.
Москва в конце сорок первого на военном положении, враг одной ногой в опустевшей столице. Комендантский час, проверка паспортного режима. Мур обращается к Эренбургу, который советует уезжать в эвакуацию либо в Среднюю Азию, либо… обратно в Чистополь. С пропиской помог Лебедев-Кумач. Однако обстановка на фронте резко обостряется, из Москвы потянулись эшелоны с эвакуированными.
Из дневника Георгия Эфрона:
«15 октября 1941 года…По городу всё больше и больше эвакуирующихся или у которых такой вид. Их можно узнать по количеству хлеба на дорогу и по тому, что они нагружены, как ослы.
16 октября 1941 года…Положение в Москве абсолютно непонятно. Чёрт и тот голову сломит: никто ничего не понимает. События, кстати, ускоряются. Каковы же факты трёх последних дней? Огромное количество людей уезжают куда глаза глядят, нагруженные мешками, сундуками. Десятки перегруженных вещами грузовиков удирают на полном газу. Впечатление такое, что 50 % Москвы эвакуируется. Метро больше не работает.
Говорили, что красные хотели минировать город и взорвать его из метро, до отступления. Теперь говорят, что метро закрыли, чтобы перевозить красные войска, которые оставляют город»[133].
В такой нервозной обстановке Мур срочно уезжает с эшелоном в Ташкент. Там он поселяется в одном доме с Кочетковыми; начинает посещать учёбу (9-й класс средней школы), питается в столовой Литфонда. В Ташкенте живут Анна Ахматова, Алексей Толстой, Иосиф Уткин, Борис Лавренёв и многие другие известные советские писатели и поэты. С некоторыми из них Эфрон хорошо знаком. (К слову, в Чистополе Мур подружится с сыном Аркадия Гайдара – Тимуром.)
И всё же некоторые дневниковые записи Георгия Эфрона невозможно читать без слёз:
«18 марта 1943 года. Молочнику остался должен 25 р. (сегодня он взял в счёт долга 100 г топлёного масла за 40 р., как я и предполагал, да ещё, сволочь, кряхтел, что масло жидкое.)
Сегодня думал продать мои 400 г хлеба за 25 р., чтобы окончательно ликвидировать долг, но раздумал и съел хлеб. Да, я несколько профершпилился: сижу без денег и в долгах. Как только разделаюсь с молочником, то перестану покупать у него лепёшки: действительно, это слишком невыгодно и не по средствам… Вчера, чтобы получить хлеб и отвратительные чёрные макароны в распреде, пришлось продать учебник по литературе…»[134]
Мучимый голодом, однажды Георгий крадёт у хозяйки простыни и продаёт их кому-то за бесценок. Та – в милицию. Обещает квартиранту забрать заявление из милиции, если воришка выплатит ей 3000 рублей. Он обещает достать эти деньги. Теперь уже чистая кабала вперемежку с настоящим голодом. И всё-таки он победит.
В узбекской школе, где учился Мур, за ним прочно закрепилось прозвище «Печорин». В первую очередь по причине высокой интеллигентности и блестящего знания иностранных языков. И, конечно, этому во многом способствовал внешний вид Георгия, его умение красиво одеваться.
Из воспоминаний одного из школьных товарищей Г. Эфрона:
«…Откуда же реплика о Печорине?
Первое впечатление.
Высокий стройный юноша с большими серыми глазами, с идеально зачёсанными волосами „в пробор“, в элегантном костюме (в крапинку, тёмно-серого цвета), сорочка, галстук. В руках большой кожаный портфель. Сейчас такой юноша в 9-м классе сплошь и рядом, тогда – единственный. Шла война, и ребята были одеты неважно…
Чуть позже я узнал, что это у него единственный (видавший виды) пиджак, но манера носить одежду, разговаривать, следить за собой – всё говорило о его высокой интеллигентности (отсюда и Печорин)»[135].
