Виктор Сенча – Марина Цветаева. Рябина – судьбина горькая (страница 32)

Отказываюсь – быть. В Бедламе нелюдей Отказываюсь – жить. С волками площадей Отказываюсь – выть. С акулами равнин Отказываюсь плыть — Вниз – по теченью спин. Не надо мне ни дыр Ушных, ни вещих глаз. На твой безумный мир Ответ один – отказ.

Вернувшемуся с субботника Муру хозяйка с надрывом в голосе рассказала о случившемся. Потом ему сообщили, что мать мертва и её уже вынули из петли.

Георгий Эфрон:

«…Мать покончила с собой – повесилась. Узнал я это, приходя с работы на аэродроме, куда меня мобилизовали. Мать последние дни часто говорила о самоубийстве, прося её „освободить“. И кончила с собой. Оставила 3 письма: мне, Асееву и эвакуированным… […]

Вечером пришёл милиционер и доктор, забрали эти письма и отвезли тело. На следующий день я пошёл в милицию (к вечеру) и с большим трудом забрал письма, кроме одного (к эвакуированным), с которого мне дали копию. Милиция не хотела мне отдавать письма, кроме тех, копий. „Причина самоубийства должна оставаться у нас“. Но я всё-таки настоял на своём. В тот же день был в больнице, взял свидетельство о смерти, разрешение на похороны (в загсе). М. И. была в полном здоровии к моменту самоубийства. Через день мать похоронили. Долго ждали лошадей, гроб. Похоронена на средства горсовета на кладбище. 3-го числа я закончил переукладку всех вещей (вещи матери – в одну сторону, мои – в другую), и всё было готово для отъезда. С помощью Сикорского и Лельки перевёз на ручных тележках весь багаж на пристань, сдал на хранение…»[129]

Итак, в кармане фартука, который умершая так и не сняла, нашли три письма, написанные Марининой рукой.

Самое главное адресовалось сыну:

«Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але – если увидишь – что любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик».

Второе оказалось без адресата. Судя по содержанию, оно писалось для эвакуированных в Елабугу:

«Дорогие товарищи! Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто сможет, отвезти его в Чистополь к Н.Н. Асееву. Пароходы – страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему с багажом – сложить и довезти. В Чистополе надеюсь на распродажу моих вещей. Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мной он пропадёт. Адр. Асеева на конверте. Не похороните живой! Хорошенько проверьте».

Третье было адресовано Асееву:

«Дорогой Николай Николаевич! Дорогие сёстры Синяковы! Умоляю вас взять Мура к себе в Чистополь – просто взять его в сыновья – и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю. У меня в сумке 450 р. и если постараться распродать все мои вещи. В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам. Берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына – заслуживает. А меня – простите. Не вынесла. МЦ.

Не оставляйте его никогда. Была бы безумно счастлива, если бы жил у вас. Уедете – увезите с собой. Не бросайте!».

Будь мужественен, дорогой читатель, мы ещё не закончили. Все три письма – об одном: они взывают о помощи! О помощи её сыну. После того как рядом с Муром уже не будет главной его защитницы – матери.

Когда-то, в семнадцать лет, Марина уже пыталась повеситься. «Только бы не оборвалась верёвка! А то – не довеситься – гадость, правда?» – писала она в прощальном письме сестре Анастасии.

В этот раз верёвка не оборвалась…

В свидетельстве о смерти секретарь горсовета напротив строчки о профессии покойной вписал: «эвакуированная». Из близких на похоронах не было никого. Даже Мура.

После ухода с кладбища на его краю останется лишь свежий холмик. Ни креста, ни единого цветочка. Страна, обливаясь кровью, отбивала самое грозное вражеское нашествие. Кому было дело до какой-то «эвакуированной», кончившей жизнь самоубийством?

Позже смерть Цветаевой кто-то назовёт «анонимным уходом в никуда»…

Таруса, 1979 г.

Помню, ранней весной 1979-го мы с товарищем приехали в Тарусу. Милый городок в Калужской области, на берегу извилистой Оки. Недалеко отсюда, в Ферзиково, служил наш школьный друг, к которому и приехали. Однокласснику дали увольнительную, и мы целый день гуляли по Тарусе. До сих пор у меня в памяти остались старые берёзы и укрытая белоснежным покрывалом спящая Ока.

Как ни покажется странным, о Тарусе до этого мы никогда не слышали. Но, разговорившись с местными, к своему удивлению, выяснили, что городок этот – обитель русских художников и поэтов.

– Да и вообще, здесь же поленовские места! Невозможно такое не знать! – вдруг обиделись местные. – Всё самое красивое и бесценное из творчества Василия Поленова было создано им именно здесь, в Тарусе, на берегах Оки…

– Спасибо-спасибо, – киваем мы, любуясь неслыханной красотой местных пейзажей.

– А ещё… А ещё здесь не так давно схоронили Ариадну. Дочь Цветаевой, небось слыхали? – делает очередную попытку достучаться до нас какой-то старожил.

– А-а…

– Тут вон, недалече, на кладбище… Про Цветаеву-то слыхали?

– Ну да, стихи хорошие писала, – окончательно смущаемся с товарищем.

– Эх, вы! – укоризненно посмотрел в нашу сторону один из старожилов. – О Марине Ивановне разговор отдельный, а здесь лежит её дочь. Да и фамилия другая – Эфрон, по отцу. А вот родная сестра Марины Ивановны, Анастасия Ивановна Цветаева, жива-здорова. Ей, голубушке, ох как достало-ось…

– А-а…

Мы ничего не знали и не понимали. Просто кивали и слушали, к нашему стыду. Так и расстались с местными: мы – смущённые, они – возмущённые. И это смущение я не изжил в себе спустя десятилетия…

Судьбы Ариадны Эфрон и Анастасии Цветаевой оказались страшными.

Аля, отсидев «от звонка до звонка» восемь лет, в августе 1947 года выйдет из лагеря. Впереди – пустота свободы; в руках – казённый деревянный чемоданчик. Самуил Гуревич, который в письмах подписывался как «твой муж», навестив «жену» в лагере сразу после войны, больше не написал ни строчки. (Он еле узнал в измученной зэчке ту Алю.) Вскоре он женится и заведёт детей. В феврале 1953-го «наёмника американской разведки» Гуревича расстреляют.

Алю приютил её парижский знакомый Юз Гордон, тоже отсидевший в лагере и проживавший с матерью в Рязани. На новом месте Ариадна Эфрон устроилась преподавателем графики в художественном училище, чему была несказанно рада. Счастье свободы длилось не более полугода. В феврале 1949-го Алю вновь арестуют, отправив в сибирскую ссылку – в Туруханск. Пожизненно.

Что из себя представляла ссылка в те годы?

«Бытовые условия ужасны, – пишет Людмила Поликовская. – На самом краю села она купила трёхстенную развалюху. Вместо четвёртой стены – скала. В сильные морозы – а они в Туруханске стоят три четверти года – стены изнутри покрываются льдом. Воду и дрова возят на собаках. Борис Пастернак, очевидно, чувствуя свою неизбывную вину перед Цветаевой, иногда посылает ей деньги, но, разумеется, не такие, какие могли бы что-то существенно изменить»[130].

В 1954-м Ариадну реабилитируют, разрешив вернуться в Москву, где бедную женщину будет ждать всё тот же… тёткин сундук. Потом постепенно всё утрясётся, но по-прежнему будет тяжело. Тем не менее Ариадна напишет знаменитые «Воспоминания», которые незадолго до её смерти, в 1975 году, напечатает журнал «Звезда»…

Младшую сестру Марины, Анастасию, упрячут в лесах ГУЛАГа ещё до её приезда в Советский Союз. Эта мужественная женщина вкусила «прелести» «Страны Советов» на все сто – хватило бы и на десятерых.

Рассказывать об Анастасии Ивановне можно долго и интересно, тем более что за «перестроечные» годы она стала поистине «живой легендой». Но мы остановимся на одном эпизоде. Однажды, ещё в лагере, Анастасии приснится страшный сон. Будто в разговоре со Сталиным она сказала генсеку: «Наполеоновские солдаты любили своего императора. Вас же никто не любит и все боятся». Проснувшись, испуганная женщина рассказала его своим сокамерницам. Рассказала – и забыла.

Но этим дело отнюдь не закончилось. Отсидевшую положенное в 1947 году Цветаеву… посадили вновь. На этот раз – за оскорбление тов. Сталина. Кто-то донёс о странном сне Анастасии…

Анастасия Ивановна также оставит интереснейшие «Воспоминания».

Таруса, Таруса… Городок, ставший «обителью» не только Поленова и Цветаевых. Здесь любили бывать Борисов-Мусатов и Василий Ватагин; именно на этих берегах залечивали гулаговские шрамы Николай Заболоцкий и Варлам Шаламов. Могли ли мы об этом знать в конце семидесятых? Едва ли. Лишь те старожилы, устыдившие нас.

«Я хотела бы лежать на тарусском хлыстовском кладбище, – мечтала Марина, – под кустом бузины, в одной из тех могил с серебряным голубем, где растёт самая красная и крупная в наших местах земляника. Но если это несбыточно, если не только мне там не лежать, но и кладбища того уж нет, я бы хотела, чтобы на одном из тех холмов, которыми Кирилловны шли к нам в Песочное, а мы к ним в Тарусу, поставили, с тарусской каменоломни, камень: „Здесь хотела бы лежать МАРИНА ЦВЕТАЕВА“…»

Тоска по родине! Давно Разоблачённая морока! Мне совершенно всё равно — Где совершенно одинокой Быть, по каким камням домой Брести с кошёлкою базарной В дом, и не знающий, что – мой, Как госпиталь или казарма… Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст, И всё – равно, и всё – едино.