Виктор Сенча – Марина Цветаева. Рябина – судьбина горькая (страница 27)
В 1908 году вместе с Паулем Эрлихом Мечников (к тому времени уже член Французской академии наук) удостаивается Нобелевской премии по физиологии и медицине «за труды по иммунитету».
Смерть от сердечного приступа застала учёного за год до трагических событий на родине – в июле 1916 года[100].
Здание Пастеровского института на улице доктора Ру (rue du Docteur Roux), дом 25, сегодня выглядит таким же, каким было при жизни именитых учёных. Перед помпезным фасадом Института – памятник его основателю, Луи Пастеру. Побродив поблизости, нетрудно найти и бюст Ильи Мечникова с микроскопом, выполненный в своеобразном арт-стиле.
Мой новый знакомый, работающий здесь доктор Гийом, показывает квартиру Пастера на первом этаже, ставшей за эти годы своего рода местной достопримечательностью. Напротив – институтская библиотека. Вся ценность последней (по крайней мере, для нас, русских) в том, что здесь, если попросить, вам покажут прах Ильи Мечникова. Прямо над нами, на втором этаже, был кабинет учёного. Когда-то там, намекаю Гийому, на стене в кабинете висела посмертная маска Мечникова. Нельзя ли взглянуть? На втором – рабочие кабинеты, отвечает мой визави, а потому ход туда заказан. Услыхав про маску, лишь пожал плечами. Зато подтвердил, что гробница самого Пастера находится в здании Института.
Наивно было бы полагать, что в этих стенах из наших работал один лишь Мечников. По сути, каждый известный российский микробиолог прошёл местную школу: Александр Безредка (занимался проблемами местного иммунитета и анафилаксии); Владимир Хавкин (создал противохолерную и противочумную вакцины, причём первую – испытал на себе); Сергей Метальников[101] (изучал влияние нервной системы на иммунитет); и десятки других имён…
Ну а теперь мой путь лежит обратно – по улице доктора Ру в сторону монпарнасской станции метро «Pasteur». Оставив справа красивый католический костёл, выхожу на перекрёсток улицы с бульваром Пастера. Здесь, на самом углу, по адресу 32 Boulevard Pasteur, органично вписалось пятиэтажное (не считая пристроя на последнем этаже) здание, в котором, судя по отделке и окнам, можно угадать гостиницу средней руки. Вот она-то и есть цель моих сегодняшних изысканий.
Неброская вывеска извещает, что передо мной… гостиница «Innova».
Захожу. Прямо перед входом – крутая лестница, упирающаяся в светлый мраморный порожек. По местному обычаю, покрыта недорогой дорожкой. Этот французский секрет мною давно разгадан: в старых парижских зданиях во время ремонтов не рушат всё подряд, кое-что стараются сохранить – например, чугунные винтовые лестницы, хорошо вписывающиеся в любой интерьер. Таким образом, перед моим взором, вне всякого сомнения, лестница, помнящая поступь Цветаевой! Неплохое начало.
– Bonjour, monsieur, – здороваюсь с консьержем, приветливо улыбающимся из-за стойки.
– Bonjour, monsieur, bonjour…
Разговорились. Его зовут Мохаммед, родом из Марокко. Смуглый, с белозубой улыбкой, при виде меня он излучает такую радость, будто встретил если не родного брата, то как минимум своего африканского родственника. Пришлось успокоить: останавливаться в вашем отеле, говорю ему, в мои планы не входит, ибо явился сюда исключительно с познавательной целью.
– С познавательной? – удивился консьерж, заметно «потускнев». – Это как?…
– Дело в том, что я из России, – объясняю ему. – Когда-то здесь останавливалась известная поэтесса Марина Цветаева…
– Знаю, знаю… Слышал, – удивил меня Мохаммед. – И о России тоже наслышан. Там живут сильные и гордые люди…
Ну, об этом-то ты мне мог и не рассказывать, подумал я, сам знаю; а какие мы при взгляде извне – вам как раз и судить…
– Так вот, я слышал об… о Tsvetaeva.
Я улыбнулся. В устах этого малого слово «Цветаева» прозвучало некой волшебно-арабской вязью. А для нашего общения – своего рода паролем, как «сим-сим откройся». И это тоже обнадёживало.
– Можете о ней что-нибудь рассказать? – осторожно перехожу к главному.
– Разве… кое-что, – загадочно мурлычет он.
– Вообще, русские сюда частенько заходят?
– Не так чтобы, но заходят…
(Вот негодник! Всё норовит по-восточному – туда-сюда, вокруг да около…)
А потом этот «негодник» неожиданно сразил меня фразой, после которой между нами растаяли последние льдинки недоверия:
– Русские, конечно, заходят. Правда, нечасто. По крайней мере, Жерар Депардье ещё не заходил…
Мы дружно расхохотались, прекрасно поняв друг друга. К моему удивлению, Мохаммед оказался довольно начитанным. Да, он слышал о русской поэтессе Цветаевой. И даже (о счастье!) знает, где она здесь проживала: третий этаж, комната тридцать семь. А вот проводить туда не сможет: номер занят жильцами – гостиница ведь, не музей! Куда окна выходят? Во двор. Здесь так принято. Кто останавливается надолго – тем окна во двор; не на бульвар же, где день и ночь грохот от машин. Рассказать что-нибудь о Цветаевой? Нет, качает головой парень, вряд ли; он здесь работает без году неделя. Приехали бы лет на двадцать раньше, возможно, застали старожилов, которые могли кое-что рассказать… Слышал, её тут многие вспоминали, потому как в этих стенах долго жила. Была приветлива и здоровалась всегда первой. Вот, пожалуй, и всё. Да, потом куда-то пропала. Ходили слухи, уехала обратно в Россию…
Что ж, и на том спасибо. Вроде, и не сказал ничего этот добродушный портье, но от факта того, что
– Ну а ты-то сам домой не собираешься? – спросил, прощаясь, я у Мохаммеда.
– Что вы, мсье! Я же здесь всё равно что дома! Разве иногда в отпуск съездить…
Выйдя из отеля, поворачиваю направо, всё на ту же улицу доктора Ру, где, пройдя полсотни метров, рассматриваю с тыльной стороны только что покинутый мною отель. С тыла гостиница выглядит проще: безликие стены с тёмными рядами окон. Из одного из них когда-то смотрели грустные цветаевские глаза…
Что могла Марина Цветаева видеть из
Впрочем, после отъезда в Советский Союз дочери и мужа, после нещадных нападок в прессе на всю их семью путей к отступлению не осталось. Вернее, он был – обратно домой. А уж там… Уж там – как получится.
Мимо меня пробежали двое подростков. Один – в коротких шортах, длинношеий, с востроносым лицом. Кого-то он мне страшно напомнил. Ну да, Мур! Ведь и он так же бегал по этим переулкам, улицам, бульвару… Заходил в магазинчики-кафе, где, прикупив свежие круассаны, радостно бежал в отель, к матери. Марина не отказывала любимцу в его маленьких сладких радостях: не будь их, что она, кроме ласкового поцелуя, могла предложить ему взамен?
Как же этих круассанов будет не хватать мальчугану в той,
Спускаюсь к станции «Pasteur». Это место особенное. По крайней мере, таковым оно было для самой Цветаевой. Ведь именно здесь, внизу, на рельсах этой станции метро, погиб Коля Гронский.
Напоследок оглядываюсь на перекрёсток улицы доктора Ру и бульвара Пастера, где на углу притулилась гостиница «Innova» – отель, как его здесь называют. Этот отель последний
Тёплым днём 18 июля 1939 года Марина Цветаева и её 14-летний сын Георгий, сойдя с трапа парохода, ступили на ленинградскую набережную. Их никто не провожал там, и никто не встречал здесь. (О негласной слежке они просто не догадывались.)
На следующий день мать и сын уже в Москве. В столице прибывших встретила радостная Аля, сильно удивившаяся отсутствию у прибывших вещей. (Багаж был задержан на таможне, его получат позже.)
Первый день в Москве принёс и первый удар: как оказалось, арестована сестра Ася (Анастасия), причём вместе со своим сыном. Обстоятельств ареста никто толком не знал. Дочь, как показалось Марине, витала в облаках, встретив «первую любовь» в лице некоего Самуила Гуревича – журналиста по образованию и «стукача» по совместительству. Тем не менее Эфроны ему доверяли.