Виктор Сенча – Марина Цветаева. Рябина – судьбина горькая (страница 26)

Осенью 1938 года Марина с сыном переселяются из Vanves в Париж, где, ожидая советскую визу, проживают в недорогом отеле «Innova». Там им пришлось пробыть почти год.

«Живём – висим в воздухе, – писала Марина. – Материально всё хорошо и даже очень, но: сознание определяет бытие! И сознание, что всё это на час – который может быть затянется – как целый год затягивался – но от этого не переставал и не перестанет быть часом – мешает чему бы то ни было по-настоящему радоваться, что бы то ни было по-настоящему ценить…»[97]

В представленных выше строках есть что-то мистическое. Фразу «висеть в воздухе» шепнул Цветаевой Париж…

В отеле Марина с Муром, как уже было сказано, прожили около года. В середине июня 1939 года они, наконец, покинули своё пристанище и, сев на поезд, идущий в сторону Гавра, отправились в далёкий путь. Добравшись до побережья, вполне уютно расположились на советском пароходе «Мария Ульянова». (Именно на нём двумя годами ранее был переправлен в СССР похищенный чекистами бедный генерал Миллер.) Вскоре судно возьмёт курс на Ленинград.

Накануне, вспоминал Мур, им случайно встретился Родзевич, поздравивший с известием об отъезде. Он был очень весел и даже купил Муру цветы[98].

Счастливые, отправляясь на родину, они надеялись, что хуже, чем было им здесь, уже нигде не будет. А дома, успокаивала себя Марина, и «стены греют». Она ошибалась в одном: той России, в которой она когда-то жила, уже не было! Как не было ни стен, ни крыши, ни даже фундамента. На руинах Империи появился Советский Союз, опутанный колючей проволокой…

Там, на пароходе, Марина сравнит себя с Наполеоном, плывущим на Святую Елену. Если бы! Затерянный остров в Атлантике оказался бы для них истинным благом. Однако эти двое направлялись совсем в другую сторону…

Никто не приставляет заплаты к ветхой одежде, отодрав от новой одежды; а иначе и новую раздерёт, и к старой не подойдёт заплата от новой.

И никто не вливает молодого вина в мехи ветхие; а иначе молодое вино прорвёт мехи, и само вытечет, и мехи пропадут…

Мирись с соперником твоим скорее, пока ты ещё на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу; истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта.

Глава V

Мы в землю уходим, как в двери вокзала. И точка тоннеля, как дуло, черна… Нет смерти. Нет точки. Есть путь пулевой — Вторая проекция той же прямой… …Отказываюсь – быть. В Бедламе нелюдей Отказываюсь – жить…

Париж, 2013 г.

…Для большинства парижан утро начинается с одного и того же – с призывных зрачков гимаровских фонарей[99], приглашающих смело шагнуть в распахнутый подвал хитроумной подземки. К слову, старейшей в мире. Быть в Париже и не побывать в лабиринтах местного метро, значит, обделить себя не меньше, чем, скажем, игнорировать прогулку по мосту Александра III.

В этот раз мой путь лежит на станцию метро «Пастер» («Pasteur»), в XV округе Парижа, в районе Монпарнаса. И для этого имеются свои причины. Во-первых, мой интерес связан с самим названием станции; а во-вторых… Впрочем, об этом я расскажу в своё время. По крайней мере, это «во-вторых» и является основной целью моей поездки в вагоне парижского метро.

Кстати, мой интерес к местной подземке не совсем случаен. Я фанатик родного, московского. В отличие от многих соотечественников, для кого прокатиться в заграничном метро за счастье; и это при том, что заставить их спуститься в московское может разве что непробиваемая автомобильная пробка. Якобы непрестижно. В самое красивое и чистое, отделанное гранитом, мрамором и мозаикой. Зато с радостью влетают в парижское. К слову, довольно примитивное, где зачастую под ногами… асфальт. О культуре поведения говорить не берусь: мои антиподы всё равно будут уверять, что в гуще африканских нелегалов им несоизмеримо комфортнее. Комфортнее так комфортнее, пусть ездят. Спорить не стану. Лучше по приезде домой в очередной раз пройдусь по нарядной «Новослободской» или новенькой «Достоевской», чтоб насладиться видом изумительного барельефа с изображением незабвенного Фёдора Михайловича.

Впрочем, и в парижской подземке нашего соотечественника может кое-что заинтересовать. Например, только там имеется станция «Сталинград» («Stalingrad») и «Реомюр-Севастополь» («Reaumur-Sebastopol»). А это для нас, сами понимаете, случай поистине исключительный, если не сказать больше – уникальный. Та, в чьём названии увековечен героический Севастополь, расположена под пересечением rue Reaumur и Boulevard de Sebastopol. Выходит, помнят французы, как полтора столетия назад залезли куда не следовало. Не одна Сюзанна и Козетта не дождалась тогда своего Жоржа и Мишеля – дорого им дались Корабельная бухта и Малахов курган. Думали, на прогулку приехали, оказалось – грудью на картечь. С тех пор с нами особо не связывались, окончательно поняв, что с русскими драться – себе дороже. А вот Севастополь не забыли. Впрочем, как Балаклаву и тот же неприступный Малахов курган. (Рекомендую: в центре Парижа, на Трокадеро, есть изумительное кафе «Le Malakoff».)

Название «Stalingrad» для французов связано с другим. Дважды познавшие немецкую оккупацию, парижане восприняли разгром в Сталинграде 6-й гитлеровской армии фельдмаршала Паулюса как национальный триумф. Ещё бы, их ненавистным врагам, наконец-то, дали по рылу, нокаутировав так, что ход всей войны повернулся вспять. Отсюда и парижская площадь «Stalingrad», и название станции метро под ней.

И вот, выбрав время, я поехал туда целенаправленно. Какой русский не захотел бы по возможности насладиться видом станции с гордым и родным названием? Не поверите, по пути туда даже сердце стучало чаще. По-видимому, от волнения. Но и это не всё. Уже когда подъезжал к пункту назначения, на предпоследней станции в вагон зашёл мужичок с аккордеоном на плече, и вскоре полились всякие мелодии на разный лад. Даже не вслушиваясь, молча продолжаю ехать дальше. И вдруг… Нет, не может быть, милый сердцу мотив, пронзивший буквально до мурашек по коже: «Катюша»! Улыбнувшись, поворачиваюсь к музыканту. Мельком замечаю, что не я один оказался тронут мелодией. Надо же, далеко от родины получить такой щедрый подарок… Сунул руку в карман, достал полгорсти мелочи и с улыбкой отсыпал мужичку:

– За «Катюшу»! Молодца, парень…

Тот, вежливо кивнув, поблагодарил:

– Merci beaucoup, monsier…

– Спасибо за «Катюшу»! – прогремел над ухом чей-то бас, и в барсетку баяниста змейкой полилась мелочь. – А ну-ка ещё разок!

– За Сталинград! – загудел вагон. – Давай-ка, повтори…

Зашипели тормоза, и огромная толпа людей хлынула на перрон с гордым названием «Stalingrad»…

И всё же я о другом, тем более что начал со станции «Pasteur» парижской подземки. Так вот, самое интересное на станции «Pasteur» не под землёй, а наверху. Там-то и ждала меня главная цель визита сюда. Название связано с Пастером не случайно. Именно здесь, неподалёку от выхода из метро, раскинулся знаменитый на весь мир Пастеровский институт. Основанный Луи Пастером, с годами французский институт микробиологии превратился в самый престижный научный центр. Даже после смерти его основателя за ним закрепилось название «Пастеровский институт».

Нам же он интересен тем, что в стенах этого заведения работали выдающие российские соотечественники. Правой рукой Пастера, бесспорно, был Илья Ильич Мечников. Сын гвардейского полковника, он рано потянулся к наукам, показав изумительную познавательность ума. В двадцать один год, когда большинство его сверстников лишь делало первые шаги в науку, Мечников из «магистров зоологии» выбился в доценты Петербургского университета. Потом профессорствовал в Одессе. Однако из университета по политическим мотивам пришлось уйти. Далее была работа над созданной им (совместно с Н. Гамалеей) бактериологической станцией для борьбы с инфекционными заболеваниями.

Но и этого Мечникову показалось мало. Вскоре молодой учёный уехал за границу. Его заметил великий Вирхов, пришедший от работ русского учёного в полный восторг. Через какое-то время научный мир познакомился со знаменитым мечниковским учением о фагоцитозе, на котором чуть позже будет построена вся наука об иммунитете. Однако и на этом Мечников не останавливается, углубившись в изучение проблемы старения организма, став основоположником сравнительной эмбриологии и сравнительной патологии. И это при том, что Илья Ильич ни на минуту не забывал о людях, живших вокруг него. К учёному тянулись всякого рода больные и страждущие; обращались со всеми напастями, будь то простуда, мозоль или… приступ аппендицита. «Добрый доктор» принимал всех без разбора. Бесплатно. А заодно рассказывал посетителям о чудодейственном свойстве кислого молока, которое, как уверял, помимо слабительного эффекта, обладает чисто оздоровительным. Всё дело, убеждал он удивлённых слушателей, в молочнокислых бактериях…

Личная жизнь Мечникова складывалась не совсем гладко. После смерти от туберкулёза первой жены, Людмилы Фёдоровны, отчаявшийся муж принял смертельную дозу морфия, но по счастливой случайности выжил. Второй женой Мечникова оказалась 17-летняя студентка Ольга Белокопытова. Когда Ольга заразилась брюшным тифом, Илья Ильич повторил попытку суицида, введя себе бактерии возвратного тифа. Повезло и в этот раз: тяжело переболев, оба супруга выздоровели…