Виктор Сенча – Марина Цветаева. Рябина – судьбина горькая (страница 23)

В своё время Серебрянский руководил шестнадцатью нелегальными резидентурами по всему миру! Однако и это не помогло: осенью 1938-го опытного разведчика отозвали из Парижа в Москву, где по прилёте арестовали прямо у трапа самолёта вместе с женой.

В застенках Серебрянского пытали нещадно. «Тов. Абакумов! Допросить хорошенько!» – случайно сохранившаяся записка Берии Абакумову, где нарком требовал от подчинённого «выбить» из разведчика очередное признание. Ничего не добившись, приговорили к расстрелу с конфискацией имущества.

С началом войны перепуганные палачи решились на неслыханное – стали понемногу выпускать из тюрем самые ценные кадры, привлекая их к секретной работе против общего врага – нацистов. В июле 1941-го был освобождён и Яков Серебрянский. Один из немногих, кому несказанно повезёт…

А скрывшийся в Соединённых Штатах Орлов, ставший в США Игорем Бергом, молчал до самой смерти Генералиссимуса. Как, впрочем, и обещал. В 1953-м вышла его книга «Тайная история сталинских преступлений»[80], быстро ставшая мировым бестселлером. Позже вышла вторая книга – «Пособие по контрразведке и ведению партизанской войны».

Тогда же, в пятидесятые, Орловым заинтересовались американские спецслужбы – ФБР, Служба иммиграции, подкомитет Конгресса по внутренней безопасности. В каждой из них он неоднократно давал показания. Но, верный данному слову, не выдал ни одного советского агента. (А мог. Например, он хорошо знал Кима Филби и был в курсе шпионской деятельности знаменитой «Кембриджской пятёрки».)

Тем не менее на Лубянке всерьёз обеспокоились (некоторые глубоко законспирированные агенты ещё продолжали работать). На след Орлова-Берга вышел нью-йоркский резидент и известный в определённых кругах «охотник за шпионами» Михаил Феоктистов («Георг»). Он вычислил место проживания перебежчика и даже проник в его квартиру. За что, правда, едва не поплатился жизнью. Чета Орловых была ещё та: одно слово – разведчики! Жена экс-резидента, Мария Владиславовна Рожнецкая, выхватив пистолет, лишь по случайности не пристрелила непрошеного гостя. Однако спокойствие и хладнокровие последнего помогли избежать кровопролития.

Постепенно Феоктистов разговорил стариков. Мало того, «Георг» почти убедил супругов, что в СССР к ним относятся исключительно как к невозвращенцам, но не как к шпионам и предателям. А потому, сказал разведчик, они спокойно могут возвращаться в Советский Союз, к ним не будет применено никаких репрессий, Орлову вернут все награды и звания. Но на предложение вернуться те ответили категорическим отказом.

Позже состоялась ещё одна встреча Феоктистова с Орловым, на сей раз в Кливленде, штат Огайо. Однако обещанные московская квартира и генеральская пенсия не смогли поколебать бывшего разведчика. Нет, из Америки они уже никуда не поедут, тем более что здесь, в Кливленде, у них похоронена восемнадцатилетняя дочь Вероника, сделали окончательный выбор супруги. На прощание Орлов подарил Феоктистову свои книги. И не только. Он также передал некий список работников американских спецслужб, которыми, на его взгляд, следует заняться разведчикам:

– Они могут пойти на сотрудничество, – сказал он. – Эх, мне бы в своё время человек двадцать таких молодцов, как ты, и теперь весь мир был бы советским…

В 1973 году Александр Орлов скоропостижно скончался, унеся с собой в могилу много тайн советских спецслужб…

К 1936 году, когда началась гражданская война в Испании, агент советской разведки Сергей Эфрон уже прочно стоял на ногах. Он активно включается в новую работу, заключавшуюся в отборе и вербовке добровольцев из числа русских эмигрантов в интернациональные бригады. По своему обычаю, с собеседниками он приветлив и вежлив; будучи хорошим физиономистом, при виде изнурённого жизнью эмигранта почти официально заверяет его: Родина вас не забудет, у каждого есть право вернуться в Россию с чистой совестью. Срабатывало отлично. Эмигранты сначала поодиночке, а потом и в очередь пошли записываться в интернационалисты.

Глядя на такое дело, не выдержал и сам агитатор, настрочивший рапорт на длительную заграничную «командировку».

«…Сергей Яковлевич сказал мне, что воевать в окопах может всякий, мне же предстоит делать что-то „интересное“, – вспоминал Кирилл Хенкин. – Что это будет за „интересная“ работа, он не сказал. Моё дело – доехать до Валенсии, явиться в гостиницу „Метрополь“, спросить товарища Орлова. Остальное – не моя забота»[81].

И вновь всплыло имя Александра Орлова – нелегала-перебежчика и главного испанского резидента советской разведки. Так вот, Кирилл Хенкин служил в спецгруппе подрывников, непосредственно подчинявшихся Орлову, а командовал тем отрядом наш старый знакомый Константин Родзевич (команданте Луис Кордес Авера, или «товарищ Кордес»).

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять роль Эфрона во всём этом смертельном квартете, где он играл не самую последнюю скрипку. Судя по сохранившимся документам, Эфрон входил в группу, руководимую неким Кисловым, который, скорее всего, подчинялся непосредственно Орлову.

Причём Сергей Яковлевич вполне осознавал, какой работой ему приходилось заниматься. Ведь в Испанию все эти орловы и родзевичи ехали отнюдь не воевать с фалангистами Франко: их больше интересовали троцкисты, коих в рядах интернационалистов было предостаточно. И вот с ними-то, такими же русскими эмигрантами, и шла непримиримая война. Девиз «хороший троцкист – мёртвый троцкист!» – стал для советской резидентуры руководством к действию. И если взятого в плен франкиста могли запросто отпустить на все четыре стороны, то с троцкистом разговор был особый. Бедолагам порой приходилось проходить через адовы муки допросов и пыток, прежде чем их отпускали – вернее, пускали в расход.

Бывало, «ставили к стенке» и своих, заброшенных в Испанию тем же Эфроном со товарищи. Когда ничего не подозревавшим «добровольцам» ставилась задача кого-то подло убить, они в лучшем случае роптали; но были и такие, кто посылал кураторов куда подальше. Тогда стреляли в них. Война спишет всё, ухмылялись орловцы. Действительно, испанская война «списала» столько, что оставленных после неё «белых пятен» хватило бы на десяток гражданских войн иного толка.

Такой оказалась суровая правда эмиграции Сергея Эфрона, ставшим к концу тридцатых активным участником советской контрразведки – этаким важным винтиком в хитроумном и чётко отлаженном механизме советской резидентуры за рубежом. Будь рядом его боевые товарищи из Добровольческой армии, они как минимум не подали бы предателю руки. Скорее, просто бы по-тихому придушили…

Семейный нарыв, наливавшийся почти десятилетие, лопнул в марте 1937-го. В разгар сталинских репрессий, когда москвичи умирали от одного лишь звука подъехавшего к крыльцу зловещего «воронка», в Париже нашлась, возможно, единственная «песчинка в море», помчавшаяся в эту самую Москву «строить коммунизм». Её имя… Ариадна Эфрон, дочь поэтессы Марины Цветаевой и «чужого среди своих» Сергея Эфрона. Отъезд дочери стал результатом влияния отца, который (она всё знала и гордилась этим!) работал на советскую разведку. Аля не захотела «прозябать в сторонке»; её место, как она считала, только в СССР, где проживают «настоящие люди» – советские[82].

При расставании на парижском вокзале 27-летняя девушка сияла от счастья. И Алю можно было понять: ведь она совсем «не прозябала в Париже», успев кое-что сделать и для Советской России. Например, сумела создать молодёжную группу «Союза возвращения на Родину». (Можно только догадываться, сколько молодых ребят было оболванено этим самым «Союзом».)

По приезде в Москву она поселяется в крохотной коммуналке своей тётки (сестры Эфрона) и буквально засыпает родителей восторженными отзывами о Советском Союзе. «В моих руках мой сегодняшний день, в моих – моё завтра, и ещё много-много-много бесконечно радостных завтра», – пишет она, будучи словно в каком-то пьяном угаре. И, по-видимому, совсем не ведала, что этих «радостных завтра» в её жизни не так уж и много, а если быть точнее – совсем ничего.

Прочтя её очерк «На родине», вышедшем в первом номере журнала «Наша Родина», русские эмигранты онемели: они и не подозревали, что в Москве так же хорошо, как, к примеру, в Париже или Нью-Йорке. Роман Гуль, Сергей Мельгунов и прочие русскоговорящие журналисты постоянно пугали совсем другой Москвой – чудовищной и страшной на расправы. (В разгар репрессий подобные «заказухи» вошли в обиход. Нечто подобное, к слову, о Москве написал возвратившийся на родину Александр Куприн.)

Аля Эфрон первой добежала до мышеловки с сыром, устроенной русским эмигрантам большевиками. Бедняжка, она совсем не знала изнанку жизни, в которой сыр зачастую бывает простой бутафорией…

Итак, Эфрон и Цветаева оказались в самой гуще безжалостной войны двух контрразведок. То был смертельный симбиоз паутины и мясорубки. Причём Сергей стал одним из её активных участников.

Ситуация усугублялась тем, что в Москве началась тотальная «чистка» аппарата НКВД, в том числе – его Иностранного отдела. Разведчиков в спешном порядке отзывали домой. На родине их тут же арестовывали, бросали в тюремные подвалы, где с ними начинали работать опытные костоломы; всё заканчивалось расстрелом – в камере или в какой-нибудь Коммунарке. Война скорпионов.