Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 85)

Далее. «Расколотый» по горячим следам, преступник обнаруженные у него при обыске деньги называет «своими» («…Деньги мои были в кармане, в плаще. У Поддубного я денег не брал»). Насчёт орудия убийства Орлов заявил: «…Поддубный вынул наган и сказал, что сейчас со мной расправится. Но наган у него из рук выпал на стол, я его взял в руки и, нажав курок, выстрелил». А вот в своём заявлении на имя прокурора написал, что «вынул наган». «Взять в руки» и «вынуть», согласитесь, понятия абсолютно разные. И везде одно и то же: «мы пили», «я был сильно пьян», «если бы не был пьян, то не совершил бы»… Уже по этим штрихам вырисовывается довольно нелицеприятный облик преступника – он неискренен. И чтобы это понять, не нужно быть сыщиком уровня Пуаро. Ещё одна серьёзная «нестыковка».

Хорошо, представим себе, что все уловки преступника направлены на то, чтобы избежать сурового наказания (скорее всего, так оно и было). Да и не взял с убитого кольца – возможно, просто испугался (побрезговал, не заметил в суете, замутило от вида крови). На всё это можно было бы смело закрыть глаза, если бы не ряд обстоятельств.

Во-первых, говоря о предмете преступления, следует заметить, что с места преступления Орлов вынес не только денежные средства, но и кипу документов, «большинство на имя Поддубного». С чего бы вдруг? Расправился с хозяевами, шлёпнулся в обморок («…после убийства я испугался и упал»), потом очухался, забрал деньги, сунул в карман наган, а заодно и… полсотни листов документов. Почему бы, к слову, «грабителю», не теряя времени на какие-то бумажки, не перевернуть вверх дном сундуки, шкафы и прочие матрацы? Так нет же, деньги и наган в карман, документы под мышку – и наутёк. Странно всё как-то…

А во-вторых, убийце, по-видимому, было не до шкафов и матрацев. Потому как были дела поважнее. Например, найти… стреляные гильзы. Хотя – нет, их он не собирал. И даже не думал об этом! Наган удобен для злодеев своей примитивной простотой: после выстрела не нужно беспокоиться об оставленных на месте преступления гильзах. А всё потому, что стреляные гильзы не экстрагируются, оставаясь в барабане. Стрельнул три раза – три стреляных гильзы, одна к одной, все на месте. В барабане. Обычно вынимались оттуда специальным шомполом-экстрактором или попросту вытряхивались, правда, с трудом. Особенность изобретения бельгийцев – братьев Наган…

Так что поверим убийце, наверняка ненадолго упал в обморок. А уж потом револьвер, деньги, документы по карманам – и вспоминай как звали! И всё же какой-то особенный грабитель, не находите? Золотые кольца оставляет, а бумажки и документы на имя Бабушкина забирает. И это не совсем понятно. Пусть данное обстоятельство будет «нестыковкой» под номером три.

Хотите ещё один вопрос? Где те денежные средства, из-за которых поплатился жизнью Василий Бабушкин? Как там у классика: «Где деньги, Зин?..» Ах да, сто восемьдесят семь рублей, изъятых у Орлова. О них я как-то и запамятовал, о тех кредитках на сумму сто пятьдесят два рубля и в серебряной разменной монете на тридцать пять целковых. И что? Из-за этих «тридцати сребреников» двух человек наповал?! А ведь это даже не «нестыковка» – это какое-то недоразумение, нонсенс. Попросту – дурь несусветная!

Выходит, это не было умышленным убийством с целью ограбления. Тогда что же? Заказное убийство, замаскированное под ограбление? Или… случайная трагедия?

Чтобы лучше «прочувствовать ситуацию», предлагаю вспомнить, что творилось в России с финансами в начале двадцатых. Творилось же следующее: был хаос! К моменту описываемых событий страна делала первые шаги выбраться из крутого пике инфляции и пучины девальвации советского рубля. Достаточно сказать, что сто тысяч рублей в 1921 году по стоимостной значимости равнялись царской копейке. Это и есть кризис – инфляция вперемежку с девальвацией.

И с этим нужно было что-то делать. Финансовая неразбериха, прежде всего, была связана с тем, что в обращении находилось огромное количество денег различного достоинства и разных годов выпуска – от царских кредитных билетов (так называемых «романовских») и «керенок» до «пятаковок» образца 1918 года и «совзнаков», не говоря уж о всякого рода суррогатов местного производства. Кстати, карточная система помогла лишь на время избежать массового голода.

На XI съезде РКП(б) (март-апрель 1922 года) было принято решение о создании устойчивой советской валюты, обеспеченной золотом. Был начат выпуск новых банковских билетов, введён так называемый советский червонец, на четверть своей стоимости обеспеченный золотом и другими драгоценными металлами. В начале 1924 года в качестве устойчивых денег были выпущены Государственные казначейские билеты СССР образца 1924 года.

Несмотря на принятые государством меры, инфляция съедала все имеющиеся сбережения, а вновь заработанные кровные тут же растворялись в ценовом хаосе.

«Крайний разнобой и случайное построение цен могли в одну минуту опрокинуть все самые правильные расчёты, – вспоминал возглавлявший после революции органы продовольственного снабжения Петрограда А. Е. Бадаев. – Курс мог измениться за день. Поэтому лавку кооперация стремилась открыть пораньше утром, чтобы рабочий не потерял на курсе. Весь Ленинград переживал усиленную горячку в погоне за червонцем. Не только хозяйственные организации, но и отдельные лица стремились все имевшиеся у них наличные деньги превратить в червонную валюту».

В марте 1924 было объявлено о денежной реформе. Выпуск совзнаков был прекращён, а оказавшиеся в обращении банкноты подлежали выкупу по соотношению 1 рубль золотом (казначейскими билетами) за 50 000 рублей совзнаками образца 1923 года; банкноты более ранних выпусков обменивались по курсу 1 рубль за 5 миллионов рублей образца 1922 года. Всё то, что было напечатано ранее, обесценилось до миллиардов. В 1924 году 1 рубль советскими червонцами стоил полтриллиона рублей, напечатанных в 1918 году!

К уже циркулирующим в стране червонцам добавилась серебряная разменная монета. Таким образом, к концу 1924 года в стране уверенно набирало обороты хождение казначейских билетов (червонец, обеспеченный золотом) и серебряных разменников (серебро).

Какой из всего этого следует вывод? Да очень простой: начало двадцатых – то же, что начало наших девяностых; развитие нэпа – не что иное, как «лихие девяностые». Если быть ещё точнее – оголтелый капитализм в действии до его «устоявшегося» состояния (для двадцатых годов – до его полного и окончательного уничтожения). Нэп перевернул жизнь Страны Советов с ног на голову. Достаточно сказать, что в 1925 году только в одном Ленинграде ежедневно кончали жизнь самоубийством от 10 до 15 человек, многие из которых являлись членами ВКП(б)! Последние чаще всего не вешались и не травились – пускали пулю в лоб. У них было из чего: маузеры и наганы у партийцев остались ещё с Гражданской. У кого шалили нервы – тот держал револьвер под подушкой…

Главное в такой период – сохранить нажитое, хотя бы частично. И самым хрупким звеном в системе выживания являлось сохранение от самоуничтожения наличных денег. Переходный период особенно безжалостен именно к деньгам: инфляция сжирает их порой не по дням – по часам! Вот от этого и будем отталкиваться…

Теперь ещё раз обратимся к личности Василия Бабушкина. Как уже говорилось, смутные времена революции и Гражданской войны он пережил относительно благополучно. Мало того, сумел неплохо вписаться в той суматошной обстановке, царившей в первые послереволюционные годы. Не растерялся даже тогда, когда началось послевоенное строительство «социалистического государства». Новая экономическая политика (нэп), объявленная большевиками в 1921 году, сделала для силача, о чём он, пожалуй, мог только мечтать: она развязала руки.

По своей сути Бабушкин не был ни купчишкой-лавочником, ни заправским пахарем. Зато у него был товар подефицитней – сила. Следовало только этим товаром рачительно распорядиться.

Возможно, кто-то думает, что вояжи богатыря из одной волости в другую являлись некими бесплатными гастролями в стиле стройотрядовских агитбригад. Показал свою силушку – а в ответ известность и почёт. Глядишь, организуют бесплатный обед в местной столовке. Этакая кочевая жизнь гастролёра-народника.

На самом деле, как мне видится, всё было не так. Василий Бабушкин являлся сыном своего времени, вобравший с молоком матери дух ушедшей Империи. А потому привык жить по правилам капитализма, надиктованных Марксом: товар-деньги-товар и наоборот – деньги-товар-деньги. Трудодни, колхозы и прочая чуждая русскому крестьянину ерунда, навязанная народу большевиками, были для него химерой. Выросший в глубинке и исколесивший полмира, этот вятский мужик уже не был крестьянином в полном смысле этого слова. Много повидавший, Бабушкин сформировался в некоего предприимчивого спортсмена-удальца. А пришедший на смену обагрённому кровью «военному коммунизму» нэп позволил этой его предпринимательской жилке развиться ещё больше.

Исходя из этого, предлагаю изменить привычный «социалистический» образ атлета, представив его таким, каким, на мой взгляд, он являлся на самом деле – удачливым предпринимателем. Бабушкин был не только чрезвычайно силён, но ещё умён и расчётлив, став со временем прижимистым и крепким хозяйственником.