Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 73)

Беда заключалась в другом: по воспоминаниям матросов, Оскар Адольфович Энквист скорее напоминал помещика, нежели боевого русского адмирала. Достаточно сказать, что до войны он служил градоначальником в Николаеве. Поэтому среди команды быстро заслужил прозвище «Плантатор». Неуверенность Энквиста с лихвой компенсировал командир «Олега» капитан 1-го ранга Леонид Фёдорович Добротворский – уверенный в себе вояка, сумевший довольно быстро подчинить своей воле вечно сомневавшегося адмирала-«плантатора».

«Это был офицер громадного роста, – писал о Добротворском А. С. Новиков-Прибой. – Сильный, с раздувавшимся, как резиновый шар, лицом, буйно заросшим черной с проседью бородой. Властолюбивый и самоуверенный, он считал себя знатоком современного военно-морского дела и не терпел возражений… Энквист всецело подчинился ему. Молодые офицеры по этому поводу острили:

– Добротворский ворочает адмиральским мнением, как рулевой кораблем»⁹.

Ничего удивительного, что экипаж «Олега» прозвал своего командира «Слоном».

Согласно распоряжению адмирала Рожественского, в задачу отряда крейсеров входило как защита транспортов, так и самостоятельные действия по оказанию помощи основным силам русской эскадры. После появления на горизонте слева японских кораблей наши крейсера и транспорты перегруппировались, уйдя вправо, за броненосцы. «Олег» и «Аврора» возглавили колонну транспортов, которые с боков прикрывали «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах».

Появление японских флагманских крейсеров «Кассаги» (под флагом контр-адмирала Дева) и «Нанива» (контр-адмирал Уриу) подействовали на русских подобно красной тряпке на быка. Крейсерский отряд русской эскадры кинулся на защиту своих транспортов. Однако вскоре стало ясно, что силы неравны: японцы бросили в бой пять отрядов маневренных крейсеров, на борту которых находились новенькие дальнобойные орудия. Вскоре русские корабли потеряли строй, после чего бой для них приобрёл оборонительный характер.

Основной удар японцы нанесли по самому слабому месту – хвосту колонны, направив к русским транспортам главные силы крейсеров. Но русские отчаянно отбивались. «Олег» получил серьёзные пробоины у ватерлинии, некоторые отсеки оказались затопленными. Не лучше обстояло дело и у «Авроры». Невдалеке отстреливались подбитые «Светлана» и «Жемчуг».

«Особенно опасно было положение «Олега», – пишет Новиков-Прибой. – В его правый борт попал неприятельский снаряд и перебил проволочные тросы подъемной тележки с боевыми патронами. Она с грохотом рухнула вниз. В патронном погребе начался пожар. Подносчики снарядов с воплем бросились из погреба к выходу. Наверху каждый был занят своим делом, никто и не подозревал, что крейсер повис над пропастью. Он мог в один момент взлететь на воздух; но его случайно спасли два человека. Рядом с горевшим погребом находился центральный боевой пост. Оттуда сквозь отверстия заклепок, взбитых в переборке, рулевой боцманмат Магдалинский заметил красные отблески. Он застыл от ужаса, понимая, что всем грозит гибель. В следующую секунду, словно подброшенный вихрем, он ринулся в жилую палубу. Как будто ток высокого напряжения сотрясал его руки, державшие шланг. Хрипели стремительные струи воды, направленные на очаг огня. На помощь рулевому боцману прибежал из поста гальванер. Не замечая его, Магдалинский с исступлением во всем теле косил водой огненные снопы пожара. Пламя утихало, из люка поднимались клубы пара. «Олег» был спасен от взрыва и продолжал стрельбу»¹⁰.

Досталось и врагу. Дымя, вышел из боя «Кассаги»; вслед за ним – «Мацусима», «Токачихо» и «Нанива». При виде подбитых судов противника русские матросы с ещё большим воодушевлением стали обстреливать японцев. Однако после того как к месту сражения подошёл шестой отряд, ведомый крейсером «Сума» (под флагом контр-адмирала Того-младшего), русским морякам ничего не оставалось, как только героически погибнуть. Другое дело, что погибать и уж тем более сдаваться никто не собирался.

К ночи, получив сигнал Рожественского прорываться во Владивосток, 2-я Тихоокеанская эскадра как самостоятельная единица перестала существовать, разбившись, как пишет Новиков-Прибой, «на отдельные самостоятельные отряды и единицы». Отряд крейсеров под командованием контр-адмирала Энквиста продолжал идти на север. Корабль мчался на всех парах. Остановиться – означало вступить в неравный бой. С наступлением темноты «Олег» оказался окружён огнями снующих по морю японских миноносцев. Риск подорваться на вражеской мине был слишком велик. Кроме того, среди командиров зародилось сомнение в целесообразности прорыва во Владивосток.

– Не вижу смысла идти во Владивосток, – сказал Энквисту Добротворский. – Только погубим себя и людей. Тем более что броненосцы, как вы знаете, ушли на юг – скорее всего, в Шанхай…

Адмирал промолчал.

Вскоре крейсера повернули на юг. К утру рядом с «Олегом» остались лишь «Жемчуг» и «Аврора». На последней был убит командир – капитан 1-го ранга Егорьев. Рядом с находившимся в боевой рубке Евгением Романовичем Егорьевым на правом трапе переднего мостика разорвался 75-мм снаряд, осколки которого угодили в командира. Узнав об этом, контр-адмирал Энквист перенёс свой флаг на «Аврору».

Тем временем подсчитали потери: на трёх крейсерах тридцать два убитых, сто тридцать два раненых. Через несколько суток русские корабли вошли в Манильскую бухту…

Шептались, что «Плантатор», не вынеся позора поражения (кто-то из офицеров открыто заявит – бегства!), непременно застрелится. Но малодушие адмирала сказалось и здесь: не застрелился. До самой смерти (скончался в 1912 году) Энквист уверял всяк и каждого, что действовал исключительно в интересах экипажей кораблей. Кто-то верил, кто-то – нет. Впрочем, Бог ему судья.

В этой истории, связанной со спасением крейсеров Тихоокеанской эскадры, бросивших на произвол судьбы транспорты, больше всех чувствовали неловкость простые матросы. Сильно переживая за погибших товарищей, многие недовольно ворчали:

– Если бы не аммирал, задали б трёпку косоглазым! Чё мы, хуже других?! Даёшь японца!..

Но повоевать больше не удалось. В апреле 1906 года «Олег» прибыл в порт приписки Кронштадт. А ещё через год оба «флотоводца» – Энквист и Добротворский – будут отправлены в отставку. Первый в чине вице-адмирала, второй – контр-адмирала. Следовало соблюдать приличия…

В начале ноября 1964 года в деревне Куршино умер бывший матрос Шушпанов. Петра Ивановича провожали всей деревней. Ветерана земляки уважали – как-никак участник сражения при Цусиме. Иные качали головами: мог, поди, ещё и пожить без ноги-то…

Выходит, не мог. И умер, предпочтя жизни калеки достойную смерть. Погиб, как вахтенный на полубаке, угодивший под шальную шрапнель. Гордо, мужественно и спокойно. Именно так отдавали жизнь при Цусиме его боевые товарищи. Количество их – легион. А вот имя одно – Русский Матрос…

И вновь о Василии Бабушкине.

После русско-японской войны для Бабушкина начинается новая жизнь. Теперь уже мирная, в родной деревне. Возвратившись в Заструги в 1906 году, вчерашний матрос до конца залечивает раны, привыкает к деревенскому быту, уже изрядно им позабытому. В деревне его уважают: «весь в «георгиях», да при деньгах»! Хорошая военная (так называемая «наградная») пенсия позволяет жить зажиточно. Отстроил огромный по деревенским меркам дом окнами на любимую Вятку, женился. Его избранницей стала скромная девушка из соседней деревни.

Из воспоминаний внучатой племянницы Василия Бабушкина Валентины Маркеловны Шутовой (Бабушкиной):

«Катя происходила из простой семьи, из деревни Малиновки. Рассказывали – краса-а-вицей была! Жили они хорошо, дружно, особенно поначалу. Но однажды что-то у них получилось, и Катя решила уйти от мужа. Пока того не было дома, собрала огромный сундук с личными вещами, соседи помогли вынести за ворота. Стала ждать лошадь с подводой. А тут Василий возьми да заявись! «Это что такое?! Куда собралась?!» – грозно посмотрел на жену. Та молчит, испугалась. Силищи-то у него ого-го было сколько. Притихла. «Кто сундук вытащил?» – спрашивает. «Сама», – отвечает. Вот он и решил её проучить. «Раз сама вытащила – сама и вноси в дом, – говорит. – Помогать не стану…» После этого ещё дружнее зажили».

Шли годы, а молодожёны оставались бездетными. Родившаяся первенец-дочка так во младенчестве и умерла. Больше детей супруги не нажили.

Рассказывает жительница деревни Заструги Антонина Михайловна Бабушкина, дед которой приходился двоюродным братом нашего героя:

«Жена его, Екатерина-то, была родом из Малиновки. В деревне их любили. Василия Фёдоровича за георгиевские кресты так и называли – «кавалером»; супругу же его – «кавалершей». Детей они не нажили. Дом у Бабушкиных был самый лучший – большой и просторный, на окраине деревни, близ оврага. Деньги у них водились, так как хозяин много гастролировал, что приносило хороший доход. Это-то, видать, и сгубило его…»

Без своих ребятишек было тоскливо, поэтому всю отцовскую любовь Василий отдавал племянникам: то пряников накупит, то порадует каким-нибудь богатырским «фокусом». Возьмёт, к примеру, и на радость детворе подложит шапку хмельного соседа под угол сарая. Поди достань!