Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 72)

Вот ещё пример мужества. Когда миноносец «Громкий» попал под перекрёстный огонь вражеских пушек, экипаж смело принял бой. Полузатопленный, при одном орудии и пулемёте, миноносец продолжал сражаться. После того как перебитая грот-мачта с Андреевским флагом упала за борт, командир корабля капитан 2-го ранга Георгий Фёдорович Керн приказал:

– Пришить гвоздями стеньговый флаг на фок-мачте! Ещё не хватало, чтобы противник подумал, будто мы сдаёмся…

В пылу боя в какой-то момент капитанский мостик опустел. Вбежавший на него мичман Потёмкин среди трупов в луже крови увидел Керна. У командира был вырвал бок.

– Я умираю, – прошептал посиневшими губами Керн. – Примите командование…

Вскоре всё было кончено. Из семидесяти трёх членов команды миноносца чудом уцелело лишь два десятка. «Громкий» медленно уходил под воду. Под Андреевским флагом…

Броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков» позже назовут «вторым «Варягом»». Правда, его подвиг станет достоянием гласности опять же благодаря эпопее Новикова-Прибоя.

К утру 15 мая потрёпанный накануне в столкновениях с кораблями противника броненосец тихо двигался позади русской эскадры. Командир «Ушакова» капитан 1-го ранга Владимир Николаевич Миклухо-Маклай (родной брат известного путешественника) сквозь мощные окуляры бинокля с тревогой рассматривал горизонт. Кое-где нависал дым из труб неприятельских судов. Если навалятся всей мощью, понимал командир, придётся принимать неравный бой. В одиночку. Помощи ждать неоткуда. Об этом поставил в известность офицеров. Собранный в кают-кампании военный совет единогласно решил: прорываться во Владивосток.

Днём были похоронены погибшие накануне матросы. Согласно морскому обычаю, тела убитых опустили в море. После траурной церемонии броненосец взял курс на северо-запад.

После полудня столкнулись с японской эскадрой. Из общей массы отделились два корабля и направились к «Ушакову». Ими оказались броненосные крейсера 1-го класса «Ивате» и «Якумо» из состава 2-й эскадры вице-адмирала Камимуры. Японцы подали сигнал, призывавший сдаться без боя. Уверенные, что русским деваться некуда, крейсера самонадеянно приближались. За что и поплатились. Японцам было невдомёк, что как только на броненосце расшифровали первые фразы с предложением о сдаче, Миклухо-Маклай приказал:

– Дальше и разбирать не стоит. Никакого ответа… Огонь!

Первыми же снарядами был повреждён борт «Якумо». До трёх десятков убитых японцев оказались раскиданы по палубе; среди безжизненных тел корчились и стонали раненые. На «Ивате», шедшем под контр-адмиральским штандартом, от прямого попадания возник пожар.

Несмотря на высокий моральный дух наших моряков, силы были неравны. Японские корабли были оснащены крупнокалиберными орудиями с дальностью стрельбы, намного превышавшей аналогичную русских корабельных пушек. Это и предопределило исход боя. Броненосец. Не переставая, обстреливал врага, но крейсера тут же отходили подальше, чтобы с безопасного для себя расстояния в 70 кабельтовых вести смертоносный огонь. И всё же «Ушаков» не сдавался. Он огрызался из всех орудий, однако снаряды не доставали до цели.

«Ни один корабль из 2-й эскадры не попадал в такое трагическое положение, в каком оказался «Ушаков», – писал А. С. Новиков-Прибой. – Все люди на нем находились на своих местах, все выполняли свой долг, готовые умереть на боевом посту. Но никакая отвага не могла уже спасти броненосец. Бой для него свелся к тому, что быстроходные неприятельские крейсера, держась вне досягаемости русских снарядов, расстреливали его совершенно безнаказанно. А «Ушаков» не мог ни уйти от них, ни приблизиться к ним. Он уподобился человеку, привязанному к столбу на расстрел. Для одинокого и подбитого корабля таким столбом служило пространство, а веревками – тихий ход. Но как гордый человек, умирая за свои идеи, не просит пощады у тех, кто приговорил его к смерти, так и «Ушаков», обреченный на гибель, был непреклонен перед своим врагом»⁸.

И вот смолкает одна пушка, вторая… На палубе бушует пожар. Когда из строя вышли почти все орудия, японские корабли подошли ближе и в упор стали расстреливать беззащитный броненосец. Но и тогда русский корабль продолжал отстреливаться ещё в течение часа…

Наконец, послышалась команда:

– Застопорить машины! Прекратить огонь. Открыть кингстоны. Корабль взорвать. Команде спасаться…

Капитан 1-го ранга Миклухо-Маклай отдавал приказания спокойно, уверенно, без тени страха. Его лицо оставалось непроницаемым. Это подействовало на экипаж ободряюще. Матросы готовили плотики и спасательные матрацы; раненых, обвязав пробковыми поясами, осторожно спускали на воду. Не наблюдалось никакой паники и бестолковой суеты; каждое действие было отработано месяцами изнурительных тренировок.

Постепенно броненосец начал заваливаться вправо; когда крен увеличился, матросы стали прыгать за борт. Командир покинул корабль последним. Вскоре «Адмирал Ушаков» перевернулся на бок; корма опустилась, и корабль вертикально ушёл в пучину. На носу гибнущего броненосца развевался Андреевский флаг.

Враг не бывает излишне благодушен. На то он и враг. Не стали исключением и японцы. Они беспощадно расстреливали из пулемётов русских моряков, барахтавшихся в ледяной воде. Когда к командиру броненосца подошла японская шлюпка, Миклухо-Маклай от помощи отказался:

– Сначала спасайте матросов, – крикнул он по-английски японскому офицеру.

Почти триста человек были спасены. Погибли сам Миклухо-Маклай, старший офицер Мусатов, старший механик Яковлев и многие матросы и офицеры с «Ушакова».

Так при Цусиме сражались русские моряки…

В бочке мёда всегда отыщется место для ложки дёгтя. И если говорить о «дёгте», то он навечно прилипнет к другому участнику Цусимского сражения – контр-адмиралу Энквисту. Впрочем, обо всём по порядку…

В один из осенних дней 1964 года в хирургическое отделение Вятскополянской районной больницы привели пожилого мужчину. Несмотря на возраст (чуть за восемьдесят), крепкий и ладно сбитый, он выглядел довольно бодро. «Только вот с ногой беда, – пояснил доставивший его в больницу сын. – Разболелась не на шутку…»

Выяснилось, подстригал ногти овечьими ножницами и чуток дал маху – резанул по пальцу. Кровь так и брызнула. Ногу старик быстро перевязал, да и забыл было про неё, не до того. В деревне хороший хозяин без работы не сидит – то в огороде возится, то со скотиной, опять же – рыбалка. После того как овдовел, жениться вновь не пришлось, один шестерых растил. Некогда было на болячки засматриваться. Так что махнул рукой: не в первый раз, поболит и пройдёт…

Не прошло. Рана оказалась глубокой; скоро палец раздуло, а за ним до колена и всю ногу.

– Смотри, тятя, антонов огонь начнётся. В больницу бы…

– Неколи по больницам-то, – сердился старик. – Дел прорва… На днях судак на Вятке повалит…

Судака в тот год, и правда, привалило. Хватило себе и соседям досталось. Всё бы ничего, только вот нога. И примочки знахарка делала, и картофельный компресс прикладывали – пустая затея.

– Хошь – не хошь, в больницу надо, – заволновались дочери. – Без ноги останешься, тятя… Оттяпают!

– Не оттяпают, – упрямился отец. – Помню, после Цусимы и не такие выкарабкивались…

И всё же пришлось ехать в районный центр, в Вятские Поляны. Ногу осматривал хирург Вологжанин. Врачом он считался молодым, но за плечами имел не один десяток ампутаций. Потому-то, взглянув на багровую ногу, сразу насторожился:

– Э-э, да тут серьёзное дело. Где раньше-то гуляли?

– Да рыбак он у нас, – вмешался сын Николай. – Удочки да Вятка на уме. Целыми днями на реке. В юности-то матросом был – так им и остался. Участник русско-японской, при Цусиме сражался…

– Жаль, конечно, – вздохнул хирург, ощупывая больную ногу. – Только, думаю, отрыбачился герой. Гангрена… Придётся ампутировать.

– Это как же?! – всполошился старик. – Как мне с культяпкой-то?

– Поздно обратились, запущенная стадия, – пытался образумить пациента Вологжанин. – Пара тройка дней, от силы неделя – и сепсис!

– Не дам! – нахмурился бывший матрос. – Это что ж получается: ни «Яблочко» сплясать, ни на рыбалку сходить… Уж сколь проживу. С двумя ногами жил, с двумя и помру…

Эту фотографию я помню со школьных лет. Однажды её мне показал товарищ, Сергей Колесников. Подавая фотку, гордо сказал:

– Во, мой дедушка. Участвовал на «Олеге» в Цусимском бою. Дружил с Василием Бабушкиным, знаменитым силачом. Я хоть и маленький был, но запомнил его – сухонький, весь белый от седины…

На старинном фото стоят двое. В матросской форме, начищенных ботинках и в бескозырках, на лентах которых золотом отливает всего одно слово: «Олегъ». Матрос слева – и есть дед моего товарища: Пётр Иванович Шушпанов, уроженец деревни Куршино, близ Вятских Полян. Тот, что справа, по всей видимости, боцман, и дудка на груди подтверждает это. Возраст фотографии солидный, ибо снимались матросики в Санкт-Петербурге, скорее всего, в 1904-м. Выходит, перед самым выходом в боевой поход.

…Бронепалубный крейсер 1-го ранга «Олег» считался новейшим кораблём Балтийского флота (спущен на воду в 1903 году) и принадлежал к крейсерам типа «Богатырь» (к этому же типу относился и знаменитый «Очаков»). Новое судно было включено в состав 2-й Тихоокеанской эскадры адмирала Рожественского. Незадолго до прибытия к корейским берегам на «Олеге» был поднят адмиральский штандарт контр-адмирала Энквиста. Под командой адмирала оказался отряд крейсеров, в состав которого, помимо флагмана, вошли крейсера 1-го ранга «Аврора», «Светлана», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». Отряд дополняли три крейсера 2-го ранга – «Жемчуг», «Алмаз» и «Изумруд». Как видим, сила внушительная. Наиболее маневренным и лёгким считался именно «Олег»; он же имел и лучшее вооружение. На борту крейсера было размещено 12 6-дюймовых пушек, в то время как на остальных – в два раза меньше (лишь на «Авроре» – восемь; а на крейсерах 2-го ранга не имелось вовсе).