В отличие от многих своих товарищей, державших оборону и сложивших головы на Курганной батарее, Бабушкину сильно повезло – он остался жив. Хотя и доставлен был в порт-артурский Морской госпиталь без сознания. Ранения оказались тяжёлыми: осколки снаряда иссекли обе ноги и левую руку, два угодили в голову. Ничего удивительного, что в госпитале матрос находился до капитуляции крепости.
Порт-Артур стоил противнику огромных жертв: за время осады японцы потеряли свыше 110 тысяч человек, из них – почти 10 тысяч офицеров4. Командовавший штурмом японский генерал Ноги позже в одном из писем писал: «…Единственное чувство, которое я в настоящее время испытываю, – это стыд и страдание, что мне пришлось потратить так много человеческих жизней, боевых припасов и времени на недоконченное предприятие».
Этому битому жизнью японцу можно было верить: после военной кампании самурай имел намерение совершить харакири. И не сделал этого лишь потому, что император Муцухито (Мэйдзи) запретил. Но честь для генерала оказалась выше запрета: после смерти Мэйдзи генерал Ноги всё же «искупил вину мечом», совершив сеппуку (кстати, вместе со своей женой).
К счастью, подданные микадо были вынуждены считаться с международным правом. Увечных и больных отправляли на родину. Оказавшись в Шанхае, Бабушкин подал на имя находившегося там контр-адмирала Н. К. Рейценштейна рапорт с просьбой о зачислении его в состав 2-й Тихоокеанской эскадры, направлявшейся с Балтики во Владивосток. Но в просьбе больному матросу было отказано. В апреле 1905 года Бабушкин на немецком пароходе «Фридрих» (был зафрахтован для перевозки русских раненых) прибыл в Сингапур. Что было дальше, мы знаем…
К тому времени, когда у корейских берегов близ острова Цусима произошло историческое морское сражение, крейсер 1-го ранга «Баян», к которому был приписан Бабушкин, в полузатопленном состоянии стоял на дне в бухте Порт-Артура[148]. И всё же наш земляк участвовал в Цусимском сражении[149]. Ещё не окрепший от ран, он находился на броненосце «Император Николай I», бывшем флагмане эскадры адмирала Небогатова.
Горящие русские корабли, крики о помощи и всеобщая агония российской эскадры крайне болезненно подействовали на состояние больного матроса. Картина сдачи наших экипажей в японский плен буквально подкосила моряка.
Из книги А. С. Новикова-Прибоя «Цусима»:
«…»Николай I», застопорив машины, остановился, и в знак этого на нем вместо уничтоженных накануне шаров подтянули к рею ведро. Японцы прекратили стрельбу. Стало необыкновенно тихо. Остановились и другие наши броненосцы, повернув носами кто вправо, кто влево. На каждом из них, как и на «Николае», развевался уже флаг Восходящего солнца…
Из операционного пункта поднялся на верхнюю палубу машинный квартирмейстер Василий Федорович Бабушкин. Это он двадцать три дня тому назад соединил 2-ю и 3-й эскадры. Но у него тогда раскрылись незажившие раны, полученные им в Порт-Артуре. Попав ни броненосец «Николай I», Бабушкин серьезно заболел и пролежал в лазарете до самого сражения. В бою он был бесполезным. Накануне, с появлением на горизонте главных неприятельских сил, его перевели в машинное отделение, где он просидел до позднего вечера. Но и там, в глубине судна, он не переставал дрожать от страсти во что бы то ни стало победить японцев. И когда ему говорили, что такой-то наш броненосец перевернулся, он упрямо твердил:
– Нет! Это, должно быть, погиб «Микаса».
И он один, как безумец, начинал кричать «ура».
Ему даже трудно было стоять на ногах. Но он не мог, узнав о сдаче четырех броненосцев, оставаться дольше внизу и появился среди команды, огромный, худой, обросший черной бородой, в нательной рубахе и черных, брюках. Опираясь дрожащими руками на костыли, он остановился и взглянул в сторону кормы, – там на гафеле развевался японский флаг. То же самое он увидел и на других броненосцах. Судорога передернула его лицо с крупными чертами, брови вросли в переносицу, как два черных корня. Задыхаясь, он выкрикнул срывающимся басом:
– Братцы! Как же это получается? Я защищал первую эскадру. А начальство приказало потопить ее. Потопили суда на таком мелком месте, что японцы теперь, вероятно, уже подняли их. Я стал биться за порт-артурскую крепость, живота своего не жалеючи. Получил в сражении сразу восемнадцать ран от осколков разорвавшегося снаряда. Можно сказать, побывал на том свете. А начальство сдало Порт-Артур японцам. В Сингапуре я назвался охотником на эскадру Небогатова. А ее также сдали в плен. Да что же это такое творится?
Кто-то из матросов сказал:
– Небогатов пожалел нас.
Бабушкин возразил:
– Жалеть нужно родину, а не солдат и матросов. Адмирал – не сестра милосердия.
Некоторые из команды смеялись над ним:
– Брось, Вася, надрываться. Иди-ка лучше в лазарет и отдохни.
Бабушкин, стуча костылями, загремел:
– Россия опозорена, а вы мне спать предлагаете?!
– Вся эта война была позорная, а мы-то тут при чем? Не мы ее начинали.
– Сражаться надо, а вы хохочете!
– За что? За лапти? Таких дураков больше нет!
Бабушкин заскрежетал зубами и, шатаясь, двинулся к люку.
– Пойду в машину и сам открою кингстоны! Сейчас же броненосец пущу ко дну…
Ослабевший, он тихо побрел в лазарет…»5
Но, как оказалось, для матроса Бабушкина русско-японская война ещё не закончилась…
Очутившись во второй раз в японском плену, Бабушкин неожиданно столкнулся с большими неприятностями. Причиной тому послужил… его костюм. Оказавшись на борту «Николая I», матрос остался без морской формы. Кладовщик лишь беспомощно разводил руками: подходящий размер для такого гиганта (вес более 160 кг, объём груди – свыше 150 см!) найти не удалось. А потому Бабушкин «разгуливал» по кораблю в штатском.
Это-то и привлекло внимание японцев. Солидная внешность и штатский костюм не оставляли сомнений: тайный агент! Кроме того, выяснилось, что матрос перенёс несколько ранений. Когда поинтересовались, где получены раны, тот дерзко выпалил: «В Артуре!» Начались допросы, которые продолжались и после помещения Бабушкина в японский военный госпиталь (приют Хаказаки) в городе Фукуока.
«Они не лечила, а практиковались, и раздражали ещё более мои раны, – писал Бабушкин в докладной записке на имя Главнокомандующего сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке генералу от инфантерии Н. П. Линевичу. – И как хотели, так и поступали. Хотели отрезать правую ногу мне, но я предложил: мне лучше пусть отрежут голову, но не дам резать ноги, и свою шкуру, хотя в плену и без оружия, дёшево не продам… И всего я был на допросах 54 раза, и все разы японцы лишь угрожали смертью, если я не покажу правду. И уже производили мне пытки…»6
О докладной записке матроса Бабушкина на имя генерала Линевича разговор отдельный. По всей видимости, кто-то из сослуживцев надоумил его написать Главнокомандующему некое прошение с подробным описанием своих подвигов, целью которого было добиться заслуженного награждения Георгиевскими крестами, к которым он был представлен в Порт-Артуре[150]. Своё прошение Василий Фёдорович доставил на поезде генералу в Харбин. Реакция Линевича была следующей: он немедленно отправляет прошение в Главный морской штаб, а самого героя награждает орденом Святой Анны (Аннинской медалью для нижних чинов).
После этого Бабушкин отправляется в Санкт-Петербург. В столице империи матрос встречается с бывшим старшим офицером крейсера «Баян» капитаном 2-го ранга А. А. Поповым, который вместе с бывшим командиром крейсера Р. Н. Виреном развернул активную деятельность, направленную на то, чтобы их матрос был произведён в подпоручики! Для Бабушкина игра стоила свеч; для его же боевых командиров это было делом чести[151]. Но имелось одно серьёзное препятствие: такое решение мог принять исключительно император Николай II. Вопрос заключался в следующем: снизойдёт ли монарх до простого матроса?
Снизошёл. В тяжёлые времена, когда патриотизм в государстве был серьёзно подорван, к героям, проливавшим кровь за Отчизну, были снисходительны. Даже Государь. Его Императорское Величество принял бывшего квартирмейстера 1-й статьи с крейсера «Баян» Василия Бабушкина 24 марта 1906 года. Произошло это в резиденции царя в Царском Селе. Случилось почти неслыханное: император пожал руку простому вятскому мужику!
Правда, с офицерским чином так ничего и не вышло. Зато на груди этого самого «мужика» засверкал полный «Георгиевский бант», врученный Василию Фёдоровичу Бабушкину лично Государем. То была Высочайшая благодарность герою за подвиги в Порт-Артуре7.
Ещё немного о Цусимском морском сражении. Цусима даже по прошествии столетия так и не стала синонимом поражения русского флота. Скажу больше: Цусима – символ несгибаемости духа наших моряков. И в этом большая заслуга тех, кто проявил в той баталии чудеса храбрости, героизма и непоколебимой стойкости. Всё это одним словом можно назвать мужеством.
Матросы с броненосца «Ослябя» приняли поистине мученическую смерть. Кто не был убит на палубе, утонул в море. Сотни человеческих жизней… Жертв могло быть значительно больше, если бы не подоспевшая вовремя помощь. «Соломинкой», благодаря которой спасся не один служивый, явился эскадренный миноносец «Бравый». Увидев, как гибнут матросы, командир миноносца лейтенант Павел Петрович Дурново тут же отдал приказ сблизиться с «Ослябей». За бортом вода кипела от разрывов, но это ничуть не смущало отважных спасателей. Результат – сто восемьдесят спасённых! Забрав матросов, «Бравый», умело маневрируя, прорвался сквозь японские корабли и, как уже было сказано, успешно прибыл во Владивосток.
