Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 55)

Как известно, самоубийца после себя обычно оставляет так называемую предсмертную записку, являющуюся неким свидетельством того, что им сей тяжкий грех совершён добровольно, и чтобы за содеянное никто не пострадал (или наоборот – пострадал).

Духовное завещание императора Николая I – это нечто обратное: оно своего рода гарантийный документ того, что человек, писавший его, являлся смиренным христианином, душа которого была всецело отдана Всевышнему. Такой человек не мог наложить на себя руки по определению. И данное обстоятельство – неоспоримый факт!

Итак, друг мой, читатель, никакого отравления не было.

И это – четвёртый, окончательный вывод. Та самая заплутавшая точка над «i», которую мы сейчас и поставим…

Москва-Севастополь-Ялта (Харакс) – Вятские Поляны-Москва. 2019 г.

Презумпция виновности, или За что был расстрелян поэт Гумилёв[124]

Во время гражданской войны история сводится к нулю, а география – к подворотне.

I

…Кронштадт начинается с улицы Красной. Красивая, значит, подскажет мне кто-то. Красивая. Только к названию улицы красота её не имеет никакого отношения.

Если забыли, напомню: и германский Гамбург, и французский Тулон и, конечно, японская Йокогама испокон веков встречали своих и чужеземных моряков кратковременной радостью – улицами «красных фонарей». Вот и Кронштадт, дабы не отличаться от зарубежных собратьев, когда-то радовал морских трудяг… улицей Красной. Ибо в старые добрые времена каждый матрос прекрасно знал: Красная упирается в два известных кронштадтских борделя.

Но всё это в прошлом. За минувший век многое изменилось. К слову, в Кронштадте чуть ли не каждая улочка, поменяв название в честь того или иного «героя» большевистского толка, в конце концов обрела-таки прежнее пристойно-заслуженное имя. А вот улицу Красную не переименовывали. Отчасти потому, что для канувшей в Лету Советской власти красный цвет был тождественен любимому ею кумачу. С другой стороны, Кронштадт – не какой-нибудь чопорный Гамбург или разнузданный Тулон. Кронштадт – гордость и слава нашего флота, символ доблести русских моряков, умытая кровью неприступная Цитадель на острове Котлин. Давно позабыты бордели на Красной, ставшей с годами летописной страницей героической крепости. Пройдитесь по старым кронштадтским улицам, и вы непременно услышите тихий шёпот парусов Беллинсгаузена, трубный бас броненосцев Макарова и победный рёв малюток-субмарин.

Помнят они и другое. Например, беспощадную резню в семнадцатом, устроенную офицерам флота взбунтовавшимися матросами.

Из воспоминаний очевидца событий Георгия Князева: «…Все, что произошло в Кронштадте, можно назвать массовым безумием, бешенством крови, бунтовщики дошли до исступления. Они не только резали на куски и жгли на кострах офицеров, но и просто разрывали живых на части, а потом топтали и жгли. Адмирала Вирена разрубили на куски и сожгли. Больше 100 офицеров были убиты таким образом. Никто ничего не мог поделать с этой частью кронштадтского гарнизона… Сами солдаты старались усмирить разбушевавшихся…»

Не забыли они и страшные будни «антибольшевистского мятежа», утопленного в крови всё тех же матросов. Буйный и разнузданный двадцатый век прошёлся по Кронштадту словно раскалённым снарядом японской миноноски. Угодив в цель, тяжёлая стальная болванка больно ударила прямо в матросское сердце.

Кронштадт начинается с улицы Красной. Красивой и тихой, утопающей в зелени. Кронштадт – не Гонконг и не Рио. Кронштадт – город-кремень, где даже улица, если названа Красной, то отнюдь не случайно: здесь она обильно полита кровью. Кровью русских моряков.

Вспомним, как это было…

Из Петрограда

Копия ЦК РКП 11 февраля 1921 г.

«По докладу Аврова по сведениям, имеющимся Петрогубкоме, продовольственное положение гарнизона критическое. Очень часто красноармейцы просят милости по домам. Последние дни частях округа констатируется большое количество обмороков. На почве истощения обмороки принимают массовый характер. Все это, а также продовольственное состояние Петрограда, очень скверное, заставляет обратиться к вам, чтобы вы повлияли на улучшение снабжения военного округа.

№ 10 °Cекретарь ГУБКОМА ЗОРИН»¹.

Всё началось не с Кронштадта. Кронштадту лишь суждено было стать острием той тяжёлой булавы, которую за годы Гражданской войны выковали «кремлёвские мечтатели». Основу сего смертельного оружия составили непростые социально-политические и экономические противоречия, приведшие большевиков к краю пропасти. Нищета, болезни и, главное, голод явились куда более опасными противниками, нежели Колчак и Врангель. В деревнях крестьяне пухли с голода, в городах без хлеба сидели тысячи безработных рабочих. В феврале 1921-го в одном только Питере прекратили работу почти сто фабрик и заводов; встали даже такие флагманы советской индустрии, как Сестрорецкий и Путиловский заводы. Население Петрограда, по сравнению с дореволюционным, сократилось в три раза! Не лучше обстояли дела и в Москве.

Вскоре в крупных городах начались стихийные забастовки. Рабочие недовольны не только массовыми увольнениями, но и регулярным сокращением продовольственных пайков. Голод, смертельными объятиями сковавший Украину, Поволжье, Урал¸ добрался и до центра. Улицы заполонили людские демонстрации. Лозунг один: «Хлеба! Советы – без большевиков!».

Когда на стихийный митинг вышли рабочие Трубочного, Балтийского и Кабельного заводов, власти поспешили объявить выступление «контрреволюционным мятежом». «Революцией в революции» назвал те февральские будни Роман Гуль.

В городе было введено военное положение, проведены аресты наиболее активных демонстрантов. И не только. «Под шумок» взяли некоторых видных социалистов, например, одного из меньшевистских лидеров Ф. Дана. Побеспокоились власти и о другом: наконец-то стали отоваривать продовольственные карточки. Рабочие с изумлением глядели на… мясо, шоколад и сгущёнку. Кому-то даже выдали сапоги и ботинки. Не сон ли?! Как оказалось, вовсе не сон, а самая что ни на есть явь! Рабочие волнения, хоть и с трудом, но всё же удалось загасить.

Однако новость о беспорядках на улицах «колыбели Революции» быстро докатилась до Кронштадта. К тому времени кронштадтский гарнизон насчитывал 26 тысяч человек – грозная сила, если считать, что в гавани на якорях стояли два мощных линкора («Петропавловск» и «Севастополь»), вооружённых 12-дюймовыми орудиями; а также в полной боевой готовности ждали своего часа несколько боевых кораблей[125].

Как любая большая драка начинается с маленькой стычки, так и «Кронштадтский мятеж» вспыхнул с незначительного, на первый взгляд, общегарнизонного митинга. Поводом к митингу, как известно, послужили перевыборы в местный Совет. «Кронштадтское восстание, – вспоминал позже член Ревкома И. Орешин, – вспыхнуло под предлогом замены старого Совета, полномочия которого истекли, новым, выбранным на основе тайного голосования».

Произошло это 1 марта, в центре города – на Якорной площади. Именно в тот день перед кронштадтцами должен был выступить председатель ВЦИК Михаил Калинин…

Небольшое отступление. В яркой когорте революционеров-ленинцев, всех этих «непримиримых» и «идейных» каменевых, зиновьевых и бухариных, Калинин, согласитесь, выглядит несколько обособленно: тихий человечек в очках и с бородкой, этакая беспечная овечка, невинный «мужичок-моховичок». Честно говоря, и я так считал до недавнего времени. Пока не познакомился поближе с кронштадтскими событиями марта 1921-го. А события те прямо указывают на виновника трагедии, разыгравшейся тогда на острове Котлин[126].

Итак, большевики, извещённые комиссаром Балтфлота Н. Кузьминым о «брожении» в крепости, делегируют туда Калинина. Ещё всё относительно спокойно. Ещё ненависть и отчаяние в распахнутых кингстонах матросских душ не достигли критической массы. Ещё всё можно решить по мирному. В конце концов, ведь именно они, кронштадтцы, стояли у истоков Октябрьской революции; они же в Гражданскую шли под белогвардейские пули.

Качели противостояния застыли в горизонтальном положении. Одно неверное движение – и равновесие обернётся гримасой ненависти. На противоположной от большевиков стороне – крепкая мужицкая злость. Злость на всё. И на то, что пролитая за Советы кровь, выходит, была отдана впустую; и на то, что в родных деревнях, как сообщают в письмах матросам родные (две трети матросов – вчерашние деревенские ребята), царят нищета и голод, кое-где процветает каннибализм, свирепствуют большевистские продотряды, обирающие крестьян подчистую. Выкапывается и сдаётся даже посаженная накануне резаная картошка. Пережившие очередную зиму отчётливо понимают, что следующую не осилить. В сёлах и деревнях исчезли кошки; крысы – за радость, да и тех не сыскать. Съедается всё – старые хромовые сапоги, ремни, любая падаль. С отчаяния крестьяне берутся за вилы и до последнего отбиваются от наседавших продотрядовцев; частенько с вилами в руках погибают буквально у собственного порога.

Можно представить, что творилось в Питере и Москве в 1921-м. Сохранились, например, дневниковые записи Зинаиды Гиппиус, сделанные за два года (в конце 1918-го) до описываемых событий:

«15 декабря, суббота. …Сегодня выдали, вместо хлеба, ½ фунта овса. А у мешочников красноармейцы на вокзале все отняли – просто для себя. На Садовой – вывеска: «Собачье мясо, 2 р. 50 к. фунт». Перед вывеской длинный хвост. Мышь стоит 20 р… Многие сходят с ума. А может быть, мы все уже сошли с ума?..