Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 53)

– Нет, исправить дела к лучшему я не в состоянии и должен сойти со сцены, с тем и вызвал тебя, чтоб попросить помочь мне. Дай мне яд, который бы позволил расстаться с жизнью без лишних страданий, достаточно быстро, но не внезапно…»²⁴

И как вам такая интерпретация событий?

Моя любимая тактика – порассуждать.

А рассуждения в данном случае сходятся к одному: перед нами строки, в которых отражена неприкрытая ненависть к русском самодержцу. И если в случае с Пеликанами сквозит некая неудовлетворённость российскими порядками (например, практически «не за что» в самодержавной России якобы могли упечь в Петропавловскую крепость), то Савицкий – образчик заклятого русофоба. И вот это-то, последнее, меня как раз и насторожило. А когда присмотрелся – всё понял: так это и есть самая что ни на есть русофобия.

Оба автора, хотя и достигли определённых карьерных высот в Российской империи, вряд ли питали к монархии любовь. Хотя бы потому, что один – этнический поляк, другой – литовец. Император Николай Павлович удерживал строптивую Польшу в железной узде; в 1831-м дошло до жестоких кровопролитий. И это при том, что польскому дворянству при Романовых жилось достаточно вольготно. Но их ненависть была чуть ли не генетической – пожалуй, с тех самых пор, когда крещённая князем Владимиром-Красное Солнышко, в год Великого Раскола (1054 г.) Русь сделала выбор в пользу православного христианства. И это напрямую сказалось на братских отношениях между соседями: католической Польше был непонятен выбор русов. С тех пор между русскими и поляками будто кошка пробежала, начались распри.

Савицкий же, в отличие от поляка Пеликана, был литовцем, из старинной дворянской семьи. И пусть, что закончил Пажеский корпус и Академию Генерального штаба, но, уже будучи в отставке, принял активное участие в польском восстании 1863 года на землях бывшей Речи Посполитой, а после его подавления остался в эмиграции. Именно тогда он и начал писать свои «разоблачительные» воспоминания, наполненные желчью в адрес российского Трона.

Заострю внимание читателя вот на эти строки: «Для одержимого непомерным тщеславием, самомнением деспота легче оказалось умереть, наложить на себя руки, чем признать свою вину. Военные демонстрации союзнического флота на Балтике, в Черном море, у дальневосточных берегов ясно показали уже к весне 1855 г. полное преобладание союзников на море, а их десант в Крыму и неудачная попытка сбросить его в море показали, что и на суше союзники также имеют решающее превосходство…»

Эти строки писал враг. Личный враг российского самодержца и Российской империи в целом. Подлый, лицемерный и злой. Ничем не отличавшийся от тех, кто был до него и после – вплоть до наших дней. И вполне закономерно, что в глазах этого нувориша император Николай Павлович просто обязан был отравиться!

В своём «творческом порыве» литовец-инсургент даже не задумывается над хронизацией событий, жонглируя датами, как клоун на арене. Ничего удивительного, что, по Савицкому, разговор между монархом и его лейб-лекарем происходит 3 марта 1855 года по новому стилю, то есть 21 февраля – по старому, через три дня после кончины императора. Так что он просто явно перевирает! И с датами, и с событиями, что нашло отражение в заключительных умозаключениях.

Именно поэтому каждому исследователю, имеющему дело с подобными «экспертами», следует быть не только аккуратным, но и осторожным: ложь опасна уже своим существованием.

Вот ещё один «эксперт» – извечный эмигрант Герцен. Враг Российской империи до мозга костей. В своём «Колоколе» (1859 г.) он, ничтоже сумняшеся, сообщал, что Николай I отравился с помощью Мандта. Браво! Как будто рядом свечку держал. Ну да, ведь этому жителю Лондона было лучше знать, кто кого отравил в далёкой России, к которой Герцен к тому времени не имел никакого отношения, кроме как клеветнического. Другое дело, что подобному типу при Императорском дворе не доверили бы даже свечку…

Так что – неубедительно, господа. Неубедительно.

Тогда что же убедительно, спросит кто-то. Убедительно – это оперировать исключительно фактами.

А факты таковы.

В январе-феврале 1855 года в Санкт-Петербурге бушевала эпидемия гриппа. Если верить тогдашним специалистам, грипп у заболевших протекал очень тяжело, с частыми случаями осложнений, в том числе – в виде пневмоний, нередко заканчивавшихся смертельным исходом. Заболел и император. И воспоминания графа Киселёва (см. выше) это полностью подтверждают (Николай, как и Киселёв, сморкался и кашлял: «Я тоже кашлею, жена с нами обедать не будет, и мы вдвоем будем кашлить и сморкаться»).

Картина простудного заболевания у императора развивалась почти классическая: постепенное ухудшение; улучшение наблюдалось при соблюдении постельного режима. Николай проявил себя как злостный нарушитель последнего. Отсюда и результат: грипп дал осложнение в виде правосторонней нижнедолевой пневмонии. При отсутствии качественного антибактериального лечения в условиях того времени пневмония очень часто заканчивалась летальным исходом. Не стал исключением и российский монарх.

Бальзамирование тела усопшего оказалось неудачным, хотя и было проведено дважды. Ткани тела, меняя свой внешний вид, стали быстро разлагаться. Последнее обстоятельство явилось причиной разного рода слухов; в городе заговорили об отравлении императора.

Теперь – внимание! Нельзя исключить (и я могу это вполне допустить), что в какой-то момент Николай, измученный своим недугом, будучи наедине с Мандтом, не выдержал и бросил примерно следующее: «Уж дал бы яду, что ли…» Однако это ни о чём не говорит. Хотя бы потому, что нет ни одного серьёзного документа, который бы зафиксировал, что лично он, доктор Мандт, всё-таки дал смертельную отраву императору. В своих воспоминаниях лейб-медик об этом тоже не обмолвился, даже косвенно. Публикации Пеликана и Савицкого – это ни о чём, по сути, фольклор. Сам же Николай, без «помощи» своего лейб-медика отравиться не мог. Да он и не собирался сводить счёты с жизнью! Ведь его личный врач уже всё сказал: жить осталось считанные часы. Поэтому Николаю было не до глупостей: он собирает вокруг себя детей и внуков, благословляет их, говоря с каждым отдельно. Очень долго его сознание остаётся ясным… Последними словами монарха были: «Держи всё-всё!». Это он скажет сыну Александру, без пяти минут российскому Самодержцу…

Конечно, Николай был обессилен болезнью, измождён. Плохие вести из Крыма об очередном поражении русских войск подорвали его здоровье ещё больше. Но! Ни о каком «позоре» не могло идти и речи. Операции вероломных союзников на Камчатке и Балтике оказались для них крайне неудачными. А об успехе русских войск в Закавкавказье и говорить не приходится. Там в июле 1854 года у местечка Кюрюк-Дара части под командованием генерала Бебутова[122] одержали победу над численно превосходящими отрядами Мустафы-Зариф-паши. Турецкая армия в Закавказье перестала существовать.

Поэтому вести речь о каком-то разгроме российской армии и капитуляции мог только – правильно, конченый русофоб. Крымская война оказалась для нас тяжёлой и кровавой. Но отнюдь не разгромной настолько, чтобы российский монарх решился свести счёты с жизнью. Всё это – от лукавого.

Тогда почему после кончины императора его лейб-медик спешно бежал за границу, спросит кто-то. Так вот, Мартин Мандт не сбегал. И всё это отражено в архивах.

Судите сами. Мандт получил заграничный паспорт только 30 июня 1855 года – через четыре с половиной месяца после смерти своего именитого пациента. Что же послужило поводом для отъезда за границу? Как оказалось… желание Мандта посетить «на несколько времени Германию, Австрию и Италию». И это первое. А во-вторых, поездка эта была санкционирована вдовствующей императрицей Александрой Фёдоровной. В результате, доктору Мандту был выдан не только заграничный паспорт, но и дорожный экипаж от Конюшенного ведомства²⁵. Мало того, прикреплённого к Военному ведомству доктора никто не увольнял, ибо все знали, что он совершал поездку всего лишь «на несколько времени».

Тем не менее после возвращения в Россию (конец 1855 г.) было очевидно, что успешная придворная карьера Мартина Мандта закончилась: с новым императором наступали новые порядки и приходили новые люди. Кроме того, «нехорошие» слухи вокруг имени лейб-медика почившего в Бозе Николая I продолжали множиться. Поэтому Мандту ничего не оставалось, как покинуть Россию (причём какое-то время лейб-медик продолжал числиться по Военному ведомству, получая жалованье и сохраняя все свои должности). В любом случае, ни о каком бегстве «злостного отравителя» Мандта из России не было, всё это полная чушь!

И ещё один момент.

Вернёмся к воспоминаниям директора Императорской канцелярии Владимира Панаева, где тот называет непосредственную причину, по которой император, махнув на все запреты своих лейб-медиков, умчался из дворца: «Не желая отказать гр. Клейнмихелю в просьбе быть посаженым отцом у дочери его, государь поехал на свадьбу, несмотря на сильный мороз, надев красный конногвардейский мундир с лосиными панталонами и шелковые чулки… Этот вечер был началом его болезни: он простудился… Государь не изъявлял опасения насчет своего здоровья, потому ли только, что в самом деле не подозревал никакой опасности, или же, вероятнее, и для того, чтобы не тревожить любезных своих подданных».