Мандт поспешил к Николаю и после осмотра императора понял, что положение его крайне опасно: наступал паралич лёгких.
Но! Внимание: в своих воспоминаниях сам Мартин Мандт ни о каком яде не сказал ни слова20.
А вот что по этому поводу писала уже знакомая нам фрейлина Анна Тютчева:
«…Еще некоторые подробности (имею их от графини Блудовой, которая сама слышала их от Мандта). Вечером 17-го графиня пошла к Юлии Федоровне Барановой, чтобы от нее узнать о состоянии здоровья государя. В это время уже начинали говорить об опасности его положения и о том, что следовало бы ему причаститься. Графиня Блудова написала Мандту, напоминая ему, что он дал слово государю предупредить его и предложить причаститься, как только он заметит, что жизни его грозит опасность. Так было условлено между императором и его врачом уже много лет назад. Графиня Блудова это знала. В час ночи она сама отнесла записку к двери Мандта, который только что на минуту прилег отдохнуть, но в 2 часа должен был вернуться к августейшему больному. Он потом рассказал графине Блудовой, что, войдя к императору, он сказал:
– Ваше величество, я только что встретил своего старого друга, и он меня просил повергнуть к стопам вашего величества его почтительнейшую просьбу.
– Кто это? – спросил император.
– Бажанов, – ответил врач.
– Ваш друг? – спросил государь. – С каких пор?
– Со смерти великой княжны Александры[120], – сказал Мандт, думая этими словами направить мысли государя к смерти. Но император молчал.
– Не желаете ли вы, ваше величество, чтобы Бажанов пришел помолиться с вами?
Император не отвечал. Мандт приложил стетоскоп к его груди и стал выслушивать.
– Плохо, ваше величество, – сказал врач.
– В чем же дело, – спросил государь, – образовывается новая каверна?
– Хуже, ваше величество.
– Что же?
– Начинается паралич.
При этих словах государь вдруг выпрямился, уставил на Мандта взгляд властный и проницательный и сказал твердым голосом:
– Так это смерть?
Мандт рассказывает, что несколько мгновений он не мог произнести ни слова, потом сказал:
– Ваше величество, вы имеете перед собой только несколько часов.
Император откинул назад голову, повернулся к стене и, казалось, глубоко сосредоточился. После чего сказал:
– Пусть позовут Бажанова.
Когда вошел наследник:
– Я велел позвать Бажанова, – сказал он, – но, главное, не испугайте императрицу.
…Через несколько минут появилась императрица:
– А она все-таки пришла, – сказал государь.
Большинство этих подробностей я узнала от самой цесаревны, от цесаревны, которая с сегодняшнего утра уже императрица…»21
Что мы видим – вернее, не видим? Никаких упоминаний о яде. Всё что угодно – но только не это.
В начале ночи с 17-го на 18-е февраля 1855 года вся семья собралась у постели умирающего монарха.
Анна Тютчева: «Вся императорская семья стояла на коленях вокруг кровати. Император сделал цесаревичу знак поднять цесаревну, зная, что ей вредно стоять на коленях. Таким образом, даже в эти последние минуты его сердце было полно той нежной заботливости, которую он всегда проявлял по отношению к своим. Предсмертное хрипение становилось все сильнее, дыхание с минуту на минуту делалось все труднее и прерывистее. Наконец, по лицу пробежала судорога, голова откинулась назад. Думали, что это конец, и крик отчаяния вырвался у присутствующих. Но император открыл глаза, поднял их к небу, улыбнулся, и все было кончено! При виде этой смерти, стойкой, благоговейной, можно было думать, что император давно предвидел ее и к ней готовился. Отнюдь нет. До часа ночи того дня, когда он скончался, он не сознавал опасности и так же, как и все окружающие, смотрел на свою болезнь как на преходящее нездоровье»22.
Яду мне, яду!.. Интересно, откуда растут ноги этой абракадабры?..
Документы указывают на два источника.
Первый, как уже было упомянуто, это воспоминания Венцеслава Венцеславовича Пеликана, озвученные его внуком, Александром Пеликаном, в журнале «Голос минувшего» (1914 г., № 2).
Пеликан-младший пишет: «Мандт дал желавшему во что бы то ни стало покончить с собою Николаю яду. Обстоятельства эти хорошо были известны деду, благодаря близости к Мандту, а также и благодаря тому, что деду из-за этого пришлось перенести кой-какие служебные неприятности. Незадолго до кончины Николая I профессором анатомии в академию был приглашен из Вены прозектор знаменитого там профессора Гиртля, тоже знаменитый уже анатом Венцель Грубер. По указанию деда, который в момент смерти Николая Павловича соединял в своем лице должность директора военно-медицинского департамента и президента Медико-хирургической академии, Груберу поручено было бальзамировать тело усопшего императора. Несмотря на свою большую ученость, Грубер в житейском отношении был человек весьма недалекий, наивный, не от мира сего. О вскрытии тела покойного императора он не преминул составить протокол и, найдя протокол этот интересным в судебно-медицинском отношении, отпечатал его в Германии. За это он посажен был в Петропавловскую крепость, где и содержался некоторое время, пока заступникам его не удалось установить в данном случае простоту сердечную и отсутствие всякой задней мысли. Деду, как бывшему тогда начальником злополучного анатома, пришлось оправдываться в неосмотрительной рекомендации…
К Мандту дед до конца своей жизни относился доброжелательно и всегда ставил себе в добродетель, что оставался верен ему в дружбе даже тогда, когда петербургское общество, следуя примеру двора, закрыло перед Мандтом двери, дед один продолжал посещать и принимать Мандта. Вопрос этический, выступавший с такой рельефностью в данном случае, не раз во времена студенчества затрагивался нами в присутствии деда. Многие из нас порицали Мандта за уступку требованиям императора. Находили, что Мандт как врач обязан был скорее пожертвовать своим положением, даже своей жизнью, чем исполнить волю монарха и принести ему яду. Дед находил такие суждения слишком прямолинейными. По его словам, отказать Николаю в его требовании никто бы не осмелился. Да такой отказ привел бы еще к большему скандалу. Самовластный император достиг бы своей цели и без помощи Мандта: он нашел бы иной способ покончить с собой, и, возможно, более заметный».
Итак, насчёт каких-то подозрений со стороны прозектора Грубера Пеликан, как мы видим, не высказал ничего определённого. Хотя, насколько известно, Грубер при вскрытии тела царя всё-таки обнаружил кое-что действительно интересное – подковообразную почку. И, как поговаривали, поспешил опубликовать об этом статью в Германии, за что, если верить всё тому же Пеликану (или Пеликанам?), «посажен был в Петропавловскую крепость».
Однако насчёт статьи имеются серьёзные сомнения. Так, уже после революции исследовательница Н. С. Штакельберг активно занялась поисками этой злополучной статьи в немецкой печати и… ничего не нашла23. Не писал патанатом Грубер никакой работы! Статья оказалась, говоря сегодняшним языком, фейком.
Да и про Мандта Пеликан пишет тоже достаточно смело: «Мандт дал желавшему во что бы то ни стало покончить с собою Николаю яду». Но вот ведь какое дело: сам лейб-медик, как уже было сказано, об этом нигде не обмолвился.
Второй источник не менее одиозный. Это воспоминания некоего полковника Генерального штаба, адъютанта цесаревича Александра Николаевича по части Генерального штаба[121] Ивана Савицкого.
Вот что Савицкий пишет о Николае I:
«Тридцать лет это страшилище в огромных ботфортах, с оловянными пулями вместо глаз безумствовало на троне, сдерживая рвущуюся из-под кандалов жизнь, тормозя всякое движение, безжалостно расправляясь с любым проблеском свободной мысли, подавляя инициативу, срубая каждую голову, осмеливающуюся подняться выше уровня, начертанного рукой венценосного деспота. Окруженный лжецами, льстецами, не слыша правдивого слова, он очнулся только под гром орудий Севастополя и Евпатории. Гибель опоры трона раскрыла царю глаза, обнаружив всю пагубность, ошибочность его политики. Для одержимого непомерным тщеславием, самомнением деспота легче оказалось умереть, наложить на себя руки, чем признать свою вину. Военные демонстрации союзнического флота на Балтике, в Черном море, у дальневосточных берегов ясно показали уже к весне 1855 г. полное преобладание союзников на море, а их десант в Крыму и неудачная попытка сбросить его в море показали, что и на суше союзники также имеют решающее превосходство. И хотя война еще длилась, более того, борьба шла по нарастающей, ее исход был ясен даже для Николая I…
Немец Мандт – гомеопат, любимый царем лейб-медик, которого народная молва обвинила в гибели (отравлении) императора, вынужденный спасаться бегством за границу, так мне поведал о последних минутах великого повелителя: «вызвал меня к себе Николай 1 и заявил:
– Был ты мне всегда преданным, и потому хочу с тобою говорить доверительно – ход войны раскрыл ошибочность всей моей внешней политики, но я не имею ни сил ни желания измениться и пойти иной дорогой, это противоречило бы моим убеждениям. Пусть мой сын после моей смерти совершит этот поворот. Ему это сделать будет легче, столковавшись с неприятелем.
– Ваше Величество, – отвечал я ему. – Всевышний дал Вам крепкое здоровье, и у Вас есть и силы и время, чтобы поправить дела.
