Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 46)

В связи с тем, что императрица Александра Фёдоровна указала в завещании, чтобы её тело после смерти было вскрыто «ради науки», было проведено патологоанатомическое исследование. Вскрытие тела провели в Александровском дворце Царского Села 21 октября 1860 года.

Из протокола вскрытия: «Патологоанатомическое распознавание: сухожильные пятна на сердце суть останков давно бывшего воспаления околосердечной сумки (Pericarditis). Зернистая печень есть болезнь, существовавшая уже с давнего времени. Непосредственная причина смерти: изнеможение вследствие катарра слизистой оболочки желудка и тонких кишок и начинавшегося застойного процесса в толстых кишках»¹⁶. Протокол подписали: профессор практической анатомии В. Л. Грубер, лечащий врач императрицы лейб-медик Ф. Я. Карелль, лейб-медик М. А. Маркус и министр Императорского двора В. Ф. Адлерберг[108].

Однако случившееся не повлияло на выполнение пунктов завещания императрицы, в соответствии с которым лейб-медику Кареллю были переданы «часы с синею эмалью и бриллиантовой цепочкой»¹⁷.

C’est la vie…

У Николая I тоже были свои придворные врачи. И это понятно, куда без лекарей, если, ещё будучи ребёнком, он, как и все дети, чем только не болел.

Родившийся 26 июня 1796 года в Царскосельском дворце, Николай был девятым ребёнком в семье великого князя Павла Петровича и его супруги – Марии Фёдоровны. Через несколько месяцев после рождения «внука Николеньки» скончается его великая бабка – императрица Екатерина II. Но появившегося на свет внука она увидит в тот же день, после чего напишет: «Голос у него бас и кричит он удивительно, длиною он аршин без двух вершков (61 см), а руки немного менее моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом»¹⁸.

Его воспитателем был курляндец генерал-майор Матвей Ламсдорф (Ламздорф) – человек твёрдый и бескомпромиссный, который с Августейшим мальцом особо не церемонился, наставляя тумаками и казарменной бранью (иногда дело доходило до шомполов!).

Вспоминая о тех днях, Николай писал в своих записках в 1831 году: «Граф Ламздорф умел вселить в нас одно чувство – страх, и такой страх и уверение в его всемогущество, что лицо матушки было для нас второе в степени важности понятий. Сей порядок лишил нас совершенно счастия сыновнего доверия к родительнице, к которой допущаемы были редко одни, и то никогда иначе, как будто на приговор… Граф Ламздорф и другие, ему подражая, употребляли строгость с запальчивостью, которая отнимала у нас и чувство вины своей, оставляя одну досаду за грубое обращение, а часто и незаслуженное. Одним словом, страх и искание, как избегнуть от наказания, более всего занимали мой ум. В учении видел я одно принуждение и учился без охоты. Меня часто, и, я думаю, без причины, обвиняли в лености и рассеянности, и нередко граф Ламздорф меня наказывал тростником весьма больно среди самых уроков».

Только грозный граф не на того напал! Николай был настойчив и упрям, а личную свободу ценил больше всего на свете. Потому и учился не ахти. Писать по-русски он начал только в пятнадцать, но с таким ошибками, что домашние не знали, то ли краснеть, то ли смеяться – словом, весь в почившую бабушку Екатерину. Зато по-французски тараторил, как на родном, впрочем, как и по-английски; ещё знал немецкий и польский.

О детских болезнях Николая Павловича говорить не станем, хотя более серьёзные упомянуть стоит. Известно, например, что у наследника с юношеских лет имели место головокружения и «приливы крови» к голове. Неважно было и с вестибулярным аппаратом (страдал морской болезнью и плохо переносил езду по ухабистым дорогам). В детстве его беспокоили «желчь и глисты», а ещё страдал «кашлем и запором».

Следует заметить, «бабушка Екатерина» оказалась права: на фоне «измельчавшего» вконец за последний век рода Романовых Николай Павлович выглядел достойным наследником своего тщедушного папеньки Павла I, в лице которого проявились «вырожденческие» германские гены. Спору нет, пруссаки постарались! Пётр Великий мог гордиться древней славянской кровью, подаренной ему предками. Зато в послепетровскую эпоху «окно в Европу», прорубленное именитым реформатором, оставило по себе заметный след, оказавшись лазейкой появления на российском престоле полубольных немецких отпрысков. Сначала там очутился Пётр II – сын царевича Алексея Петровича и принцессы Софии-Шарлотты Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Затем право на царствование востребовал несчастный Иоанн VI – сын Анны Леопольдовны (племянницы Анны Иоанновны) и принца Антона Ульриха Брауншвейг-Беверн-Люнебургского.

Когда же династию продолжил Пётр III (сын второй дочери Петра I Анны от герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского), славянские гены оказались под угрозой. Ничего удивительного, что наследники Павла I от германской принцессы Софии Марии Доротеи Августы Луизы Вюртембергской без всякого преувеличения являлись немцами с примесью русской крови.

Так вот, о Николае Павловиче. Его няней являлась англичанка Е. Лайон; зато остальные – исключительно немцы: гувернантка Анна Шарлотта Юлиана Адлерберг, воспитательница Шарлотта Карловна Ливен, две камер-юнгферы, две камер-медхен, домашний медик, зубной врач…[109]

В зрелом возрасте императора стали мучить жестокие приступы подагры[110] и боли в спине. Скорее всего, Николай страдал остеохондрозом вследствие возрастных изменений в межпозвонковых хрящах.

Вот что по этому поводу вспоминала фрейлина императрицы Анна Тютчева: «7 декабря [1854 г.]. Сегодня утром я была в Арсенале, когда прошёл император. Он подошел ко мне и спросил, почему вид у меня больной. Я ответила, что у меня болит спина. «У меня тоже, – сказал он, – для лечения я растираю себе спину льдом и советую вам делать то же»»¹⁹.

Маркиз де Кюстин писал о русском монархе:

«Лишь изредка проблески доброты смягчают повелительный взгляд властелина, и тогда выражение приветливости выявляет вдруг природную красоту его античной головы… У императора Николая греческий профиль, высокий, но несколько вдавленный лоб, прямой и правильной формы нос, очень красивый рот, благородное, овальное, несколько продолговатое лицо, военный и скорее немецкий, чем славянский, вид. Его походка, его манера держать себя непринужденно внушительны. Он всегда уверен, что привлекает к себе общие взоры и никогда ни на минуту не забывает, что на него все смотрят… Внимательно приглядываясь к красивому облику этого человека, от воли коего зависит жизнь стольких людей, я с невольным сожалением заметил, что он не может улыбаться одновременно глазами и ртом. Это свидетельствует о постоянном его страхе и заставляет сожалеть о тех оттенках естественной грации, которыми все восхищались в менее, быть может, правильном, но более приятном лице его брата, императора Александра. Внешность последнего была очаровательна, хоть и не лишена некоторой фальши, внешность Николая – более прямолинейная, но обычное выражение строгости придает ей иногда суровый и непреклонный вид…»

С юношеских лет домашним врачом Николая Павловича был Василий Петрович (Арчибальд-Вильямс) Крейтон (Крайтон, 1791–1863), который был назначен на должность в мае 1816 года; с декабря 1825 года – лечащий врач императора (вплоть до 1837 года).

После окончания медицинского факультета Эдинбургского университета доктор медицины Крейтон практиковался в лондонских госпиталях; в 1810 году перешёл на русскую службу. По приказу Александра I обследовал Кавказские Минеральные воды (1811 г.); участвовал в локализации эпидемии чумы на Кавказе (1813 г.). Служил в Рижском военно-сухопутном госпитале; одно время занимал должность главного врача этого госпиталя. Во время освободительного похода русских войск был военным врачом и даже участвовал «в деле против неприятеля под местечком Фер-Шампенуаз и под городом Парижем». В Париже был назначен главным врачом военно-временных госпиталей. В 1815 году служил полковым врачом лейб-гвардии Преображенского полка, а потом – старшим доктором Гвардейской кавалерии.

В 1822 году наследник Николай Павлович, «желая вознаградить находящегося при нем доктора коллежского советника Крейтона, за оказанные им Их Высочествам особенные услуги в течение пяти лет, как здесь, так и в бывших вояжах за границею», просил Александра I пожаловать его в лейб-медики¹⁹²⁰. Однако в должности шотландцу… было отказано: так как при Высочайшем дворе вместо положенных по штату четырёх лейб-медиков по списку состояло аж пятнадцать «и сверх того в должности лейб-медиков два».

Крейтону ничего не оставалось, как… жениться. И он связывает себя узами брака не абы с кем, а с некой Софией Николаевной. И всё бы ничего, если не знать девичью фамилию избранницы – Сутгоф. Да-да, девушка оказалась дочерью действительного статского советника Николая Мартыновича Сутгофа (1765–1836), лейб-медика и придворного акушера, то есть одного из влиятельнейших людей империи. Хотя не следует скидывать со счетов, что у Крейтона имелся ещё влиятельный дядюшка – семейный врач Александра I (с 1804 по 1819 гг.) Александр Крейтон.

К Василию Крейтону Николай был очень привязан. Достаточно сказать, что с ним он начинал свой каждый день и с ним же, пожелав спокойно ночи, заканчивал, отходя ко сну. Не говоря уж о многочисленных совместных командировках доктора с великим князем, а потом и императором. По крайней мере, это записано в дневниках самого Николая Павловича.