Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 44)

Эти боли Николая не только беспокоили – они его смущали. Подражая своему старшему брату Александру Павловичу (почившему императору Александру I), привыкшему ещё со времён наполеоновских войн спать на походной кровати, Николай приучил себя к скромности. Он спал на походной деревянной кровати, которая по сути являлась раскладушкой, а вместо перины ложился на матрас, набитый душистым сеном. Царю нравилось…

И дневника императора от декабря 1822 года: «…Ужинал, лег, кровать ломается, смеялся, спал на полу». На ней же, этой деревянной раскладушке, Царь-Триумфатор умрёт в тот злополучный день 18 февраля 1855 года.

Так вот, о головных болях. Как вспоминала великая княгиня Ольга Николаевна, когда у императора начинались приступы головных болей, в его кабинет ставилась походная кровать, опускались шторы, после чего Николай Павлович ложился, прикрытый только шинелью. При этом никто не смел войти в его кабинет. После того как приступ проходил (обычно длился «12 часов подряд»), «он вновь появлялся, только по его бледности видно было, как он страдал, т. к. жаловаться было не в его характере»².

Поэтому всё это императора очень раздражало. Вот что по данному поводу писал Модест Корф: «…Государь говорил близким, что болезнь его непременно требовала бы лечь в постель. Но он не ложится единственно вследствие убеждения, что если ляжет раз, то, наверное, уже не встанет»³.

Через несколько лет после ушиба головы случилось очередное происшествие, едва не ставшее для Николая фатальным. В ночь с 25 на 26 августа 1836 года проездом из Пензы в Тамбов недалеко от местечка Чембар[101] на середине горы кучеру не удалось сдержать лошадей, и те понесли. В результате, экипаж опрокинулся набок, а дремавший Николай Павлович вылетел из открытого экипажа и сильно расшибся. Император получил множественные ушибы, при этом оказалась сломана левая ключица. Какое-то время царь лежал на обочине дороги без сознания. Пострадал и сидевший рядом шеф Корпуса жандармов Александр Бенкендорф.

Из записок А. Бенкендорфа: «Коляска опрокинулась с грохотом пушечного выстрела. «Это ничего! – воскликнул император, добавив: – Я чувствую, что у меня переломлено плечо; это хорошо, значит, Бог вразумляет, не надо делать никаких планов, не испросив Его помощи»».

Но больше всех досталось камердинеру, сидевшему вместе с кучером на козлах. Ему-то первому по указанию царя и оказывалась помощь.

Следует заметить, в поездке императора сопровождал его лейб-медик Николай Фёдорович Арендт, но его экипаж отстал на несколько часов. Поэтому перевязку императору сделал уездный доктор Фёдор Фердинандович Цвернер, причём настолько удачно, что дело быстро пошло на поправку. Дабы не обидеть местного лекаря, Николай согласился провести пару недель в уездном училище под наблюдением заботливого Цвернера. И результат не заставил себя ждать: кость срослась вполне благополучно.

А чтобы подданные не волновались долгим отсутствием Государя в столице, они были проинформированы о произошедшем несчастном случае. К тому времени уже сложилась практика издания официальных бюллетеней о заболевании первых лиц государства, подписанных лейб-медиками. Как правило, эти бюллетени вывешивались в Зимнем дворце и публиковались в газетах. Но Николай I был известным противником издания этих бюллетеней, считая, что данная информация должна являться исключительной привилегией петербургского высшего общества.

Так, в октябре 1829 года военный генерал-губернатор получил секретную информацию «О состоянии болезни Государя Императора». Там, в частности, сообщалось, что: «29 октября в 8 часу вечера Его Императорское Величество Государь Император почувствовал озноб, за коим в ночи последовал лихорадочный припадок». По мнению подписавших записку лейб-медиков Рауха и Крейтона, причиной тому послужила «простудная лихорадка, причиненная двукратною простудою»⁴. А в пояснении говорилось, что данные сведения подлежат «объявлению публике, не припечатывая однако ж в Ведомостях».

Однако о происшествии, случившемся с Государем в поездке, где он сломал ключицу, подданные узнавали из газет, публиковавших бюллетени о ходе его лечения. Сообщалось, что «при перевозке Государя императора оказалось, что ключевая кость переломлена вблизи грудной кости без всяких других повреждений. Перелом сей есть простой и несложный, и к скорому и совершенному выздоровлению Е. И. В. предвидится полная надежда… Лейб-медик Арендт, уездный врач Цвернер. 26 августа 1836 г. в 8 часов пополудни»⁵.

Однако переписка Николая с приближёнными о своём здоровье носила несколько иной характер. Вот что, например, писал император князю Паскевичу 30 августа 1836 года:

«…Спешу тебя уверить, что перелом ключицы мне никакой боли не причиняет, мучает же лишь одна тугая перевязка, но и к ней начинаю привыкать, впрочем, – ни лихорадки, ни других каких-либо последствий от нашей кувыркколлегии во мне не осталось…»⁶

По этим же приватным письмам Николая I прослеживается динамика его выздоровления. Вот письмо из Царского Села (от 6 октября 1836 г.): «Прихожу в силы; рука еще слаба и с трудом сижу на лошади; ибо левой рукой не могу править, и на рысях плечу чувствительно». Из письма от 3 ноября 1836 года, где царь рассказывает о больной руке: «еще слаба, и я ею мало владею»⁷.

Спустя 12 лет (9 октября 1848 года) Николай Павлович вновь травмирует эту же ключицу. Поднимаясь по «крепко навощенной» лестнице Зимнего дворца, он поскользнулся и упал на то же самое плечо. «Ушиб обошелся, однако, без дальнейших последствий, хотя государь и сказывал, что боль от него была в этот раз гораздо чувствительнее, чем тогда, когда он сломал себе ключицу»⁸, — писал барон Корф.

В начале сентября 1836 года Николай Павлович покинул Чембар и через Тамбов и Рязань прибыл в Москву, откуда благополучно возвратился в Царское Село. В благодарность доктору царь пожаловал ему дорогой перстень стоимостью 2 000 рублей и отблагодарил деньгами – 3 000 рублями серебром. Кроме того, 5 000 рублей Николай пожертвовал в пользу уездной больницы⁹.

И всё же Николай Павлович добро никогда не забывал. А потому никак не мог смириться, что его «спаситель» живёт и трудится в какой-то Богом забытой дыре. Через несколько лет «уездный врач г. Чембар, титулярный советник Цвернер» назначается «гофмедиком к Высочайшему двору, сверх штата, с назначением его в дежурство при Высочайшем дворе, с прочими медиками»¹⁰.

И в этом – весь император Николай I…

Мало кто задумывался, что рядом с Августейшими особами всегда присутствовали лица, принадлежавшие к некой неприкасаемой касте. Нет, речь не о фаворитах, камергерах, фрейлинах или камер-юнкерах. Мы будем говорить о лейб-медиках[102].

Здоровье монарха – достояние государства. Плох Государь или немощен – и государству одни несчастья; здоров, весел и счастлив – и подданные сытые и богатые. Именно поэтому ещё со времён Московского царства за состоянием здоровья Государя тщательно следили. А чтобы оберегать от хворей, одних опричников да малют скуратовых было явно маловато: требовались грамотные профессионалы-лекари, которых было раз-два и обчёлся. Так, повитухи да костоправы; опять же – зубодёры.

К слову, Пётр Великий рвал зубы собственноручно – и себе, и другим. Хрясь «козьей ножкой» коренной у боярина – тот и в обморок. А Петру только дай посмеяться:

– Штоф водки ему за мой счёт, пусть оклемается!..

Потом были Марта Скавронская (Екатерина I), Анна Иоанновна, Елизавета Петровна, Екатерина Великая… Женщина – не мужчина: доверится не каждому. И если рассказать что-то можно, то как… показать? Ладно бы, когда зуб болит или горло. Но если живот или рёбра? А что как пониже? Те же роды… То-то. А ведь ещё и детишки; их много вокруг Трона рождалось – здоровых и хворых, весёлых и угрюмых… Взрослый что-то и перетерпит, но слёзы из глаз дитяти – будто кинжал у сердца.

Настоящий штат придворных лекарей имелся у Екатерины II. Известно, что в первом «Адрес-календаре» (1765 г.) в номенклатуре придворных медицинских должностей упомянуты лейб-медики (Иван Шиллинг, Карл Крузе), лейб-хирурги (Вилим Фусадие, Иван Реслейн), гоф-хирурги (Христофор Паульсон, Христиан Ульрих, Иоган Бек, Христиан Баумгарт, Иоган Лидерс) и придворный аптекарь. В 1770-х годах к ним добавили «придворных докторов» (Карл Эйлер, Георг Кирнер) и медиков, находящихся «при Его Императорском Высочестве» Павле Петровиче (лейб-хирург Иван Бек, доктор Шулинус, гоф-медик Фридерик Аламан). При Александре I в номенклатуру должностей были включены «акушер» (Николай Сутгоф), «зубной лекарь» (Коньяр) и «камер-хирург» (Иван Эйборт); в 1821 году появляется «лейб-окулист» (Йозеф Райнери).

С образованием Министерства Императорского двора (1826 г.) в данную номенклатуру включаются лекари «для пользования больных придворного ведомства». В середине 1830-х годов появляются должности «почетных лейб-медиков» и почетных «лейб-хирургов»; чуть позднее туда же включают «почетного дантиста»¹¹.

После кончины Екатерины Великой российский Трон наследовал её законный сын – Павел Петрович (Павел I). С появлением нового монарха в России многое изменилось. За четыре с небольшим года своего правления Павел Петрович уволил из армии 7 фельдмаршалов, более 300 генералов, почти 2 000 высших офицеров; около 12 000 чиновников и военных было выслано в Сибирь. Но оставил в неприкосновенности штат придворных лекарей. Уже это характеризует императора Павла не как «солдафона-полудурка», а достаточно умного человека. Ничего удивительного, что семью Павла I продолжали пользовать лекари его почившей матушки – лейб-медики Джон Сэмюэль Роджерсон (личный доктор императрицы), Иван Леонтьевич Блок (один из докторов Павла I), Иван Фёдорович Бек, лейб-хирург Леблен.