Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 43)

15 февраля 1855 года случилось то, что давно должно было случиться: светлейший князь Александр Меншиков Высочайшим указом был снят с должности главнокомандующего сухопутными и морскими силами в Крыму. Хочется выдохнуть: наконец-то!

Но до этого Меншиков-Недодумкин сотворил ещё одну страшную баталию – февральское сражение при Евпатории.

Конец ноября, декабрь и январь прошли в позиционной войне. Хотя некоторые историки этот период Крымской кампании называют по-другому – минной войной: ночные вылазки с обеих сторон и установка мин стали обыденностью. Но главным занятием русских войск и захватчиков стало укрепление позиций.

Из дневника Льва Толстого: «26 ноября. 13 числа была вылазка в неприятельские траншеи, против 3,4 и 5 бастионов. Екатеринбургский полк против 4-го бастиона занял траншеи врасплох, выгнал и перебил неприятеля и отступил с потерею трёх – ранеными… Вылазка с 3-го бастиона была неудачна… О вылазке с 5 бастиона подробностей не знаю…

7 декабря. Из новостей о вылазках вот что справедливо. Вылазок было много, но столько кровопролитных, сколько жестоких… Одна, в конце прошлого месяца, в которой взято три мортиры, пленный французский офицер… и много ружей; другая, в которой лейтенант Титов выходил с двумя горными единорожками и ночью стрелял вдоль их траншей. Говорят, в траншее был стон такой, что слышно было на 3-м и 5-м. Похоже на то, что скоро я отправлюсь. Не могу сказать, желаю я этого или нет»⁶².

Сама природа, казалось, помогала защитникам отстаивать родную землю. 2 ноября над Балаклавской бухтой промчался страшный ураган, в результате пострадало много британских транспортных судов.

Лев Толстой: «11 ноября. [Севастополь]. Я приехал 7-го… Взять Севастополь нет никакой возможности – в этом убеждён, кажется, и неприятель – по моему мнению, он прикрывает отступление. Буря 2-го ноября выкинула до 30 судов – 1 корабль и 3 парохода»⁶³.

К началу 1855 года Крым оказался буквально нашпигован войсками – как нашими, так и вражескими. Армия Меншикова располагала 7 пехотными и 3 кавалерийскими дивизиями, которые рвались в бой. Император Николай I на все депеши от князя требовал только одного – наступать! Пока враг на российской территории – не давать ему покоя; пусть земля под ногами захватчиков горит ярким пламенем… Меншиков, читая указания из Петербурга, без труда угадывал то, что скрывалось между строк: нужна знатная виктория! Но его, как главнокомандующего, волновало другое; даже не волновало – пугало: а вдруг повторится «инкерманская оказия»? Тогда уж точно, не сносить головы… Однако делать было нечего.

И князь планирует новое сражение, на сей раз – под Евпаторией. Генерал-лейтенанту Хрулёву[100] придаётся почти 19 тысяч войск (36 батальонов пехоты и 6 полков конницы) при 108 полевых орудиях – большая сила, чтобы отвоевать не только город, но и очистить от неприятеля всё побережье Каламитского залива.

А кто же в Евпатории? Ба, знакомые всё лица: Омер-паша со своими головорезами, приплывшие сюда с берегов Дуная. С учётом египетской дивизии – более 30 тысяч. Да тысяча татар-крымчаков. И столько же французов. На рейде шесть пароходов; французский линкор «Henri IV» превращён в береговую батарею. Сам город обнесён земляным валом с широким и глубоким рвом, да ещё городская оборонительная стена… Таким образом, при планировании операции следовало учитывать, что город-крепость придётся брать, идя в лобовую атаку. Хотя старик Суворов обязательно бы добавил: без артиллерии тут не обойтись. (И Кутузов с ним бы согласился.) Часть пушек – по пароходам, чтоб уничтожить корабельную артиллерию; остальные – по крепостным укреплениям. И так – до появления большой бреши (а лучше – нескольких!), в которую вольётся атакующая пехота.

Но бить по пароходам было нечем: те пушки, которыми располагал генерал Хрулёв, отнюдь не отличались дальнобойностью. Зато корабельная артиллерия союзников была во всеоружии, что являлось серьёзным преимуществом противника. Оставалось просто идти напролом. И… помнить о преимуществах неприятеля.

Скажу честно, всё это я изложил, не зная, как на самом деле поступили князь Меншиков и его генералы. И очень надеялся, что на этот раз «стратеги» придумали-таки «что-нибудь позаковыристей». Впрочем, на успех операции надеялся не только я один, но, как оказалось, и генерал Хрулёв. Накануне сражения он приказал оборудовать позиции и возвести полевые укрепления для защиты орудий – тех самых, которые в предстоящем бою будут бить в сторону пушек противника и скоплений вражеской живой силы.

Однако с «заковыркой» вышла незадача. В произошедшее на самом деле не хочется верить. Потому что становится по-настоящему досадно.

А случилось следующее. Ранним утром 5 (17) февраля 1855 года русские войска пошли на штурм. Предварительно ударили лёгкими орудиями. И поначалу всё шло не так уж плохо.

Из доклада генерала Хрулёва: «Действие нашей артиллерии, управляемой полковником Шейдеманом, было чрезвычайно удачно; многие из неприятельских орудий вынуждены были на время прекратить огонь, пять зарядных ящиков, или погребков, были взорваны, в особенности один из взрывов был значителен».

По плану Хрулёва, наступление было организовано тремя колоннами: основной удар наносился по центру, а фланги действовали отвлекающим маневром; штурм начался с левого крыла. Но загвоздка заключалась в том, что противник наперёд знал о нападении на Евпаторию, поэтому был начеку.

Отряд подполковника Панаева выдвинулся к городским стенам, отправив вперёд греческих добровольцев и четыре сотни пеших казаков. Пошли в атаку и отряды генерала Огарёва. И вот идут они себе, идут… Пришли. Ко рву. И очень-таки удивились, что ров этот… заполнен водой. Надо же?! А ведь думали, авось там только ручеёк течёт… Команда: «Лестницы – поперёк рва!»… Что это? Не может быть! Оказывается, лестницы коротки. Потому как воды много… Сунулись в воду: «глыбоко», с ходу не скакнёшь. Пока головы чесали, защитнички – ну эти, турки вперемежку с остальными, – окончательно пришли в себя, и устроили форменную мясорубку в виде огня из всех видов оружия и корабельной артиллерии. Стало не до глубоководного рва – унести бы ноги!

От всего этого, мой дорогой читатель, согласитесь, можно сойти с ума. Генерал Хрулёв (по-видимому, тоже немало удивлённый случившимся) отдал приказ об отходе. А с места бессмысленного сражения уже несут истекающих кровью раненых. Кругом – мёртвые тела и стонущие раненые… Потери: убитых 4 офицера и 164 нижних чинов; раненых – соответственно 38 и 544. За что?! По чьей вине?!

Из дневника Льва Толстого:

«14 февраля. 1855. 5 февраля Хрулев подвел 120 легких орудий на 100 и 300 сажен и открыл огонь по городу. Неприятель отвечал слабо. Батальон греков и Азовского пошел на штурм. Его подпустили в упор и тогда только грянули по нём картечью и батальным огнем из ружей. Потери, как говорят, от 5 до 8 сот человек. Отряд отступил и войска расположились по квартирам».

Князь Меншиков был раздавлен морально и физически. Отправив в Петербург депешу о позорном поражении, оставалось только запить. Но, будучи трезвенником, князь не пил. А потому, убитый горем, просто лежал в сапогах на грязной кровати и бессмысленно глядел в потолок.

Но убит оказался не князь. Сообщение из Крыма явилось смертельной вестью для другого человека.

18 февраля скончался император Николай I.

III

Властителей нельзя судить так, как частных людей. Частный человек живёт с людьми, и потому из него образуется человек; коронованные особы не имеют естественного роста: это тепличные растения…

…Внезапная смерть императора обернулась для всех большой растерянностью. Николай простудился, и близкие к монарху люди это знали. Но никто даже в мыслях не держал, что простое на вид недомогание закончится столь трагически. Подобное уже случалось, и не раз, когда царь чувствовал себя неважно, и даже на день-два оказывался в постели. Но всегда выздоравливал. Мало того, встав после этого на ноги, Николай Павлович чувствовал иногда мощный прилив сил, будто на несколько лет молодел.

В отличие от своего батюшки, тщедушного и низкорослого Павла I, российский император Николай Павлович Романов отличался отменным здоровьем и атлетическим телосложением. Он имел правильные черты лица, и при росте 189 см – широкие плечи и могучую грудь. Даже приближённые сомневались, не носит ли император ради эффектного внешнего вида ватные вкладки под мундиром. Спор разрешил лейб-медик Николая доктор Карелль (сменивший в пятидесятые годы на этом посту Н. Ф. Арендта), обследовавший приболевшего императора.

«Теперь, когда мне пришлось подвергать его перкуссии и аускультации, – писал Карелль, – я убедился, что всё своё, природное…»¹

О темпераменте Николая вообще говорить не приходится: об этом прекрасно знала придворная когорта фрейлин, которая после интимного общения с «Дон Кихотом самодержавия» с лёгкой руки последнего выдавалась за князей, графов и просто знатных (пусть и не всегда молодых) вельмож. Ну а об уникальной эротической коллекции живописи, собранной сладострастным монархом, мечтали лучшие галереи мира. Впрочем, это – так, к слову.

Проблемы со здоровьем у Николая Павловича начались вскоре после того, как он присягнул на императорский трон. К приступам мигрени, не дававшим покоя с юности, ещё прибавились сильные боли в темени. В ночь с 9 на 10 ноября 1829 года в одном из залов Зимнего дворца с грохотом рухнула на пол большая китайская фарфоровая ваза. Выйдя на шум, Николай поскользнулся на паркете и упал навзничь. Падение оказалось неудачным: царь сильно ударился головой о стоявший поблизости шкаф, потеряв на какое-то время сознание. Так и лежал на полу, никем не замеченный. Несколько дней, проведённых в постели под наблюдением опытных докторов, помогли восстановиться; правда, не полностью: отныне головные боли беспокоили императора почти постоянно.