Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 39)

После этакого головушку у князя Меншикова и понесло. Раз две дивизии сотворили викторию, то что будет, когда ударить всей армией? Стали готовиться…

От исхода нового сражения зависело многое. Балаклавская виктория приободрила русскую армию; в то же время союзники серьёзно озаботились: а не удумает ли русский генерал Липранди атаковать вновь? Если так – не уйти ли вообще из Балаклавы в более спокойное местечко?..

Новое сражение решено было дать в районе Инкермана; командовать операцией князь доверил командиру 4-го корпуса генералу от инфантерии Петру Данненбергу[92]. Но с диспозицией (которую князь Меншиков составил самолично) опять вышло шиворот-навыворот.

Согласно плану наступления, отряд генерала Соймонова[93] в составе главных сил 10-й и 16-й (генерала Жабокритского) пехотных дивизий и Бутырского полка 17-й пехотной дивизии (19 тысяч человек при 38 орудиях) выходит от 2-го бастиона Севастополя к Килен-балке, откуда в 6 утра начинают атаку. Отряд генерала Павлова в составе главных сил 11-й пехотной дивизии и 2-й (егерской) бригады 17-й пехотной дивизии (16 тысяч человек при 96 орудиях) выступает от Инкермана, восстанавливает инкерманский мост через реку Чёрную и, перейдя водный рубеж, соединяется с отрядом Соймонова.

Был ещё отряд генерала Петра Горчакова[94] (12-я пехотная дивизия и кавалерия; 20 тысяч человек при 88 орудиях). Он должен был произвести отвлекающую атаку на Сапун-гору против французского корпуса генерала Боске. Но и не следовало забывать гарнизон Севастополя, который в случае удачи, был готов ударить от 6-го бастиона по батареям противника.

Я так подробно пишу об этих отрядах потому, чтобы показать: сил для «блистательной виктории» у князя Меншикова было больше чем достаточно. Не было только талантливого полководца…

В меншиковской диспозиции имелось одно слабое звено – роль во время сражения генерала Данненберга. Согласно приказу князя Меншикова, он должен был находиться при отряде генерала Павлова. И лишь после соединения обоих отрядов (Соймонова и Павлова) принять общее командование. То есть де-факто генерал Данненберг ставился в некое подвешенное, неопределённое положение. Хотя бы потому, что до соединения кто-то должен был управлять ходом всей операции.

Здесь следует сказать следующее. Странное дело, общение с князем Меншиковым не лучшим образом повлияло на командные способности генерала Данненберга. Уже при подготовке к сражению он сильно нервничал, а потому… решил идти напролом! То есть без оперативных и топографических карт, которые по непонятной причине оставил в Херсоне, уверив Меншикова, что знает местность «как свои пять пальцев». (Хотя местность – с её оврагами и взгорками – ещё та!) Ну а князю всё равно – хоть пять, хоть – шесть: главное, чтобы в конечном счёте получилась «славная виктория».

– Действуйте, генерал! – приказал он Данненбергу, будучи в полной уверенности, что вечером отправит Государю ещё одну победную реляцию.

Но не получилось. Данненберг-Недодумкин оказался под стать своему начальнику. В планах очередного «стратега» было атаковать неприятеля со стороны города, используя поддержку вновь прибывших свежих войск с обоих флангов. Далее – овладеть Сапун-горой и инкерманским подъёмом. Вроде, простенько. Там у них, в планах. Но «на земле» всегда сложнее. Утро, туман, накануне сыпанул дождичек; а на дорогах и тропинках – осенняя слякоть и грязюка. А по плану сражения – лезть в гору, и немалую… Идти вверх – всегда себе дороже, а если ещё скользко… Ещё один момент: сверху неприятелю удобнее бить. (Хотя в сражении на Альме союзникам тоже пришлось подниматься – и поднялись, и победили!)

Кто выполнил свою задачу на все сто – так это генерал Соймонов. В предутренней темноте он вывел свои войска со 2-го бастиона, выступив в направлении Килен-балки. Далее отряд спустился в овраг, перешёл мост и скрытно стал взбираться по крутому подъёму раскисшей Сапёрной дороги. В 6 утра генерал Соймонов выстроил части для атаки в версте от лагеря 2-й британской дивизии генерала де Ласи Эванса. Но, несмотря на то что англичане были застигнуты врасплох, они не только быстро пришли в себя, но и успели подтянуть подкрепление, сосредоточив близ участка прорыва до 13 тысяч человек.

Здесь сделаем маленькое отступление. Если бесспорным героем сражения при Альме стал французский генерал Боске[95], то в Инкерманском бою немалую роль на исход баталии повлияли действия английского генерала Джона Пеннефазера[96]. Дело в том, что на момент атаки русского отряда на лагерь 2-й британской дивизии её командир, генерал де Ласи Эванс, был ранен, и его временно замещал этот самый Пеннефазер. То ли растерявшись, то ли наоборот – не растерявшись, – или просто по своей горячности, заместитель не осознал всей опасности положения и вместо того, что отойти под защиту пушек, приказал… идти в контратаку! И его менее трёх тысяч солдат двинулись навстречу многократно превосходящим силам отряда генерала Соймонова (что-то около 15 300 человек).

И вышло из всего этого то, что вместо одного сильного кулака русских по английской обороне получились некие щелчки по носу, которых, пусть и было много, но явно недостаточно для того, чтобы сбросить неприятеля с выгодных позиций. Да, русским удалось сбить передовые позиции противника, и даже захватить батарею, но этого было мало. Кроме того, где-то на подходе застрял отряд Павлова (вышла большая заминка с восстановлением моста через речку), который прибыл (вместе с Данненбергом) с серьёзным запозданием.

Тем не менее бой отличался чрезвычайной ожесточённостью.

«Снаряд попал в живот лошади полковника Сомерсета и взорвался там, – пишет К. Хибберт. – Всех стоявших рядом офицеров обдало душем крови и кусков внутренностей. Еще через минуту ядро оторвало ногу генералу Странгвейсу как раз в тот момент, когда он разговаривал с Рагланом. Генерал был сухощавым пожилым человеком, вежливым и смелым. Артиллеристы, которыми он командовал, любили его на зависть многим офицерам. Раглан, который вместе со Странгвейсом воевал при Ватерлоо, позже признался, что у него слезы выступили на глазах при виде того, как старик наклонился, чтобы посмотреть на свою ногу, которая повисла на лоскуте кожи и куске материи…

– Не будет ли кто-нибудь любезен, – попросил он как ни в чем не бывало, – снять меня с лошади?

Через два часа старый генерал умер»⁴⁸.

А дальше события развивались следующим образом. В самый критический момент боя русские части стали нести тяжёлые потери среди командного состава. Был тяжело ранен (скончается в госпитале) генерал Соймонов; заменивший его командир 2-й бригады генерал-майор Даниил Вильбоа был также ранен. Принявший от последнего командование полковник Пустовойтов упал, сражённый пулей; принявший от него дивизию полковник Уважнов-Александров был убит… Много погибло других офицеров. Войска, по сути, оказались без командиров…

Русские солдаты отважно бросались на врага, но, повторюсь, снизу вверх всегда тяжелее. Тем более что британцев, в отличие от наших, активно поддерживала артиллерия. Постепенно атака егерей стала выдыхаться, а потом и вовсе захлебнулась. И начался отход…

Теперь англичане знали, что делать. И опять всё то же:

– Fire!..

По отступающим британцы ударили картечью. Сапун-гора покрылась сотнями тел погибших и раненых. Гул орудий сливался с криками взывающих о помощи умирающих солдат. Многие раненые скончались прямо на поле сражения, так и не дождавшись первой медицинской помощи (умирали от кровотечений и болевого шока).

Потеряв почти 11 тысяч человек (262 офицеров и 10 480 нижних чинов), русские батальоны отошли. (Общие потери союзников составили что-то около 4 тысяч.)

То было крупное поражение. И не только на боле боя: армейское руководство (прежде всего – в лице князя Меншикова) утратило моральный дух; была потеряна вера в мужество и стойкость русского солдата. В умах военачальников пораженческий надлом произошёл намного раньше того дня, когда последний раненый защитник покинул Малахов курган…

Николай Иванович Пирогов:

«Я никогда не забуду моего первого въезда в Севастополь. Это было в позднюю осень в ноябре 1854 года. Вся дорога от Бахчисарая на протяжении более чем 30 км была загромождена транспортами раненых, орудий и фуража. Дождь лил как из ведра, больные, и между ними ампутированные, лежали по двое и по трое на подводе, стонали и дрожали от сырости; и люди, и животные едва двигались в грязи по колено; падаль валялась на каждом шагу, из глубоких луж торчали животы падших волов и лопались с треском; слышались в то же время и вопли раненых, и карканье хищных птиц, целыми стаями слетевшихся на добычу, и крики измученных погонщиков, и отдалённый гул севастопольских пушек»⁴⁹.

Сойдя в Севастополе с тарантаса, Пирогов плюхнулся «по колено в грязь». Охотничьи сапоги, купленные им по дороге, сильно подвели – у них отвалились подошвы. Выручили простые мужицкие сапоги, оказавшиеся намного крепче.

Пока передвигался по городу, не переставал дивиться:

«По дороге, берегом бухты, я увидел с десяток огромных пушек, заклепанных и лежавших на берегу. На вопрос мой, что это такое, врач отвечал, что это следствия недоразумения; когда неприятель шел от северных фортификаций на юг, то приказание Меншикова не было понято якобы и пушки эти заклепали и сбросили с батареи в море, думая, что неприятель непременно овладеет батареею и будет ими стрелять по городу. Теперь… наши ловят свои же пушки в море, вытаскивают и расклепывают»⁵⁰.