Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 41)

Помните старого знакомого Осман-пашу? Ну, того самого турецкого вице-адмирала, эскадру которого в ноябре 1853 года в ходе Синопского боя уничтожили корабли адмирала Нахимова? Бедолаге досталось тогда крепко. Раненого, его на тонущем фрегате «Аунни-Аллах» до нитки ограбили собственные матросы. И если бы не русский мичман Панютин, доставивший турка на линейный корабль «Императрица Мария», мечтать бы басурману только об одном – о райском саде с 72 девственницами….

Впрочем, над неудачливым пашой можно было бы и посмеяться, угоди он в плен убегавшим наутёк и с поднятыми руками. Однако посмеяться вряд ли получится: главнокомандующий оказался в плену будучи раненым. Так что – достоин уважения. Тем более что у высокопоставленного турка оказалась раздроблена правая нога: ни встать, ни убежать, ни даже спрятаться. Кто знает, не окажись Осман-паша в плену, доживать бы ему свой век безногим. Но случилось – как случилось. В русском госпитале рану пленному промыли и перебинтовали, но ампутировать не стали. Хотя могли бы. Однако турок заупрямился, заявив, будь что будет, но лучше умереть. Помогла крахмальная фиксирующая повязка, к тому времени широко используемая в наших лазаретах.

А ещё повезло Осман-паше с лечащим врачом, доктором Павловским, который находился в постоянной переписке с профессором Императорской медико-хирургической академии, действительным статским советником Ильёй Буяльским. Последний в середине XIX века считался непревзойдённым авторитетом в области хирургии, и его опыт очень пригодился. Осман-паша выздоровел. Правда, после ранения стал сильно прихрамывать. Но всё познаётся в сравнении: лучше быть хромоногим, чем безногим, не правда ли?

После Крымской войны Осман-паша уедет из Одессы на родину, где станет членом турецкого адмиралтейств-совета.

Но вернёмся к Пирогову.

Все новшества этого человека в военно-полевой хирургии трудно переоценить, тем не менее даже они меркнут в сравнении с так называемой сортировкой раненых и больных, введённой им на театре военных действий. И если кому-то слово «сортировка» вдруг покажется слишком скучным, смею заметить: уже за одно это Николая Ивановича Пирогова можно с полным правом называть величайшим военным хирургом.

Статистика любого сражения скупа и бесстрастна: количество убитых (безвозвратные потери) плюс раненые (боевые санитарные потери); причём количество раненых обычно превышает безвозвратные потери как минимум в два раза. Аксиома. (Правда, если речь идёт о наземных военных операциях.) Но изнанка статистики в другом: через сутки-трое фактическое количество погибших неуклонно возрастает за счёт боевых санитарных потерь – то есть умерших из тех самых раненых. Во времена русско-турецких войн и в Крымскую кампанию эти показатели были чудовищны: погибал чуть ли не каждый четвёртый раненый. В основном, конечно, от гангрены и заражения крови.

Но это, если хотите, отдалённые последствия. Потому как больше всего раненых умирало непосредственно на поле боя от обильного кровотечения и болевого шока. Достаточно сказать, что в годы Второй мировой войны от несвоевременного оказания первой медицинской помощи умерли не десятки и не сотни человек – сотни тысяч! Скажу больше: во время боя, в основном, гибли не от точного попадания пули в сердце или в голову – нет! Гибли от кровотечений! И это в условиях вчерашней войны. Что уж говорить о Крымской… Такая вот арифметика.

Что из всего этого следует? Только одно: время для раненого – самое дорогое, что у него может быть. Время – это жизнь! И это – важнейший аз есмь военно-полевой хирургии от Николая Ивановича Пирогова, первым организовавшего сортировку раненых.

Ну а теперь, дабы закрепить сказанное, обратимся к простому примеру. Помещение Дворянского собрания, превращенного в перевязочный пункт. С бастионов несут раненых, их тьма тьмущая. Кто-то стонет, кто-то громко кричит, а кто-то почти не подаёт признаков жизни… Вот санитары вносят на носилках троих раненых. Один, скажем, с пулей в ноге, он дико кричит; другой, раненный в грудь, тихо стонет; ну а третий, с землистым цветом лица и развороченным животом, тоже постанывает, хотя больше молчит. Один из этих несчастных должен оказаться на операционном столе первым, остальные – лягут под нож после.

Вопрос скучающим «всезнайкам»: кого из них будут оперировать первым? Что скажете, друзья? Ну… Долго думаете, господа!..

Для доктора Пирогова этот несложный ребус был проще азбуки, и он бы с ходу потребовал положить на стол второго, и никакого другого! То есть с раной в груди. Потому что время-времечко для этого раненого сейчас дороже копий царя Соломона. Он, второй, умирает. И время его жизни идёт на минуты. Впрочем, как и время третьего, с разорванной печенью и окровавленным желудком. Ведь третий… тоже умирает. И он даже не может кричать. И почти обескровлен. У него болевой шок. А значит… Значит, этого «молчуна»… уже не спасти. Разве что облегчить страдания лишней порцией опиумных капель…

А вот с первым всё по-другому. Он, этот раненый с бастиона, по сути, счастливчик, ибо будет жить. Его рана уже перевязана, но руку, возможно, придётся ампутировать, но немного позже, сразу вслед за вторым. Боль невыносимая; но, если стиснуть зубы, какое-то время можно терпеть. Раз за разом он пробует кричать, но больше для того, чтобы на него обратили внимание. Но в его сторону даже никто не смотрит, все заняты другим. Бесчувственные! А-а-а… А-а-а…

Счастливчик. Но только Пирогов и его коллеги знают, что все эти трое (даже умирающий) – счастливчики: им повезло быстро оказаться в операционной. Потому что десятки других, не менее тяжёлых, до неё просто не дожили. Время-времечко сыграло против тех, других, непопавших на стол к хирургу.

Заслуга Николая Ивановича Пирогова, как уже было сказано, в том, что он ввёл сортировку раненых. Суть сортировки проста: максимально употребить драгоценное время врача для спасения тех, кого ещё можно спасти.

Итак, всех раненых он сортировал на четыре категории.

Первые – безнадежные. Им – обезболивающие капли, священник. К сожалению, больше ничего. По крайней мере, со стороны хирурга, который необходим тем, за жизнь которых можно побороться. В Севастополе этих несчастных отправляли в дом купца Гущина (его называли «мёртвым домом»). И если из уст хирурга слышалось: «В дом Гущина», – это звучало как смертный приговор.

Вторые – неотложные. Этих – срочно на операционный стол. Чуть промедлил – и они пополнят первую категорию. Прооперированных в перевязочном пункте тут же отправляли в казематы Николаевской батареи, двухметровые стены которой и толстый насыпной потолок позволяли обеспечить раненым надлежащий покой и сохранить жизни. Правда, кроме лазарета, в надёжных подвалах этой батареи разместился штаб гарнизона, склады и даже церковь. Скоро там уже не будет хватать места…

Третьи – так называемые отсроченные, то есть те, которые могут повременить с операцией. Для них – хороший уход, тщательное обследование и лечение. Некоторые из этой категории вообще обходились без операции. Нуждавшихся отправляли в тыловые госпитали.

Ну и четвертая категория – легкораненые. Заниматься ими была забота фельдшера, который, как правило, делал квалифицированную перевязку. Многие из этих раненых быстро возвращались в строй.

Кроме того, Пирогов приказал разделять пострадавших с чистыми и грязными (инфицированными) ранами. В Севастополе все гнойные и гангренозные размещались в домах купцов Орловского и уже знакомого нам Гущина.

«В доме Гущина хозяйничал фельдшер Калашников, – пишет В. Порудоминский. – Его называли Хароном – в честь мифического перевозчика, который на своем челне переправляет души в царство мертвых. Зловоние в доме Гущина стояло такое, что иные падали в обморок, еще не дойдя до двери. Говорили, что у Калашникова железные легкие. Не удивлялись – он ведь и в Петербурге из анатомического барака не выходил: следил за порядком, помогал при вскрытиях, готовил скелеты. Привык… Калашников был при Пирогове вернейшим Санчо Пансой. В нем светилась какая-то радость от постоянного общения с Пироговым. Он был предан своему профессору. Не только по службе, но по дружбе служил ему самоотверженно и трогательно. В опустошенном, полуразрушенном Севастополе добывал для Пирогова то бутылочку вина, то кислой капусты, то баранок к чаю. Калашников верил Пирогову свято и жил убежденностью, что вместе с Пироговым приобщается к великому делу»⁵⁷.

Организованные Пироговым отделения по поиску и эвакуации раненых строго инструктировались: уметь отличать безнадёжных от неотложных и, конечно, от легкораненых. Хотя бы потому, что легкораненые бойцы зачастую могли обойтись своими силами в порядке само– и взаимопомощи. А хватать с поля боя первого попавшегося раненого – преступная халатность! Повторюсь: главное – оказание медицинской помощи тем из нуждающихся, кого ещё можно спасти.

Всё это можно назвать одним ёмким словом: революция в медицине.

И это несмотря на то что революции в военной медицине уже встречались, причём не только у нас – в разных странах и в разное время. Один главный хирург Наполеона Ларрей (ещё тот новатор!) чего стоил. Например, придумал так называемые амбулансы — медицинские фургоны, передвигавшиеся во время сражения между рядами войск. Эти самые амбулансы доставляли лекарей к месту наибольшего скопления раненых. И как вам такое?