Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 40)

Один из госпитальных докторов провёл хирурга к князю Меншикову. Главнокомандующий жил в каком-то ветхом домишке. Туда-то и пришёл Пирогов.

«Едва обо мне доложили, – вспоминал Николай Иванович, – как дверь отворилась, и я стал перед ним, что называется, нос к носу. В конурке, аршина в три в длину и столько же в ширину, стояла, сгорбившись, в каком-то засаленном архалуке судьба Севастополя. У одной стены стояла походная кровать с круглым кожаным валиком вместо подушки; у окна стоял стол, освещенный двумя стеариновыми огарками, а у стола в больших креслах сидел писарь, который тотчас же ушёл»⁵¹.

Разговор с главнокомандующим оказался не из лёгких; было видно, что Меншиков сильно подавлен.

– Я помню вас, – сказал он Пирогову. – Вы были у меня, когда я, упав с лошади, сломал ребро…

– Да, Ваша светлость, помню ваше ребро, – кивнул головой доктор.

– Вот так и живём, – стал оправдываться князь. – Уж извините, что приходится принимать вас в такой халупе… Вы, кстати, случайно не заходили в госпиталь?

– Заходил, – вздохнул Пирогов. – Признаюсь, впечатление не из лучших. Да что там – ужасное! Раненые умирают десятками прямо в госпитале…

– Сейчас уже ничего, – удивил Николая Ивановича князь. – После Инкермана творился настоящий ад! Раненых было больше, чем живых. Не знали, что с ними делать, очень много поумирало. И винить в этом некого – только себя. Я! Я во всём виноват – не солдаты же!..

Как отметил про себя Пирогов, князь Меншиков был неплохим человеком, но никудышным военачальником. Но рассуждать об этом не было времени – следовало действовать!

Раненые были везде: в убогих хижинах, в переполненных казармах, в домах с выбитыми стёклами, в покинутых учреждениях и в здании Дворянского собрания. В первый же день прибытия в Севастополь Пирогов обнаружил не менее двух тысяч(!) раненых, которые просто-напросто… ждали смерти. Измождённые, с гнойными запущенными ранами, «солдатушки-ребятушки», пролившие кровь на поле брани, умирали, так и не дождавшись квалифицированной медицинской помощи. Многие из них, отчаявшись найти спасение, лежали на голой земле, под дождём, друг на друге (чтобы согреться), навсегда распрощавшись с белым светом.

Десять дней, с утра до ночи, Пирогов и его врачи оперировали. В результате – тысячи спасённых жизней… Ухаживать за ранеными вызвались многие местные жители, простые люди; зачастую это были жёны и дочери защитников Севастополя. Все они торопились хоть чем-то помочь.

Анна Тютчева: «2 ноября. Приехал курьер и привёз более подробные известия о деле 24 октября. Не 5, а 10 тысяч человек выбыло из строя, а может быть, ещё больше. Великие князья пишут, что город переполнен ранеными, что не хватает фельдшеров. Женщины и даже дети в Севастополе ухаживают за ранеными. Женщины своими руками вынимают пули из ран. Совсем маленькие дети под градом пуль носят солдатам пищу»⁵².

Вскоре Пирогов получил послание от великой княгини Елены Павловны, сообщавшей, что в Севастополь едет группа сестёр милосердия из Крестовоздвиженской общины. Из сообщения статс-секретаря Гофмана он узнаёт, что, помимо сестёр милосердия, в его распоряжение прибудет шестьдесят вдов из Петербургского Вдовьего дома, специально обученных уходу за больными и ранеными. Николай Иванович вздохнул: капля в море, но хоть какая-то реальная помощь…

Главному хирургу и его врачам были выделены верховые лошади для объезда лазаретов и госпиталей. В Дворянском собрании был устроен перевязочный пункт; палаты для раненых размещались в танцевальных залах. А в бильярдной… на бильярдных столах оперировали раненых. И эти условия считались вполне сносными, ведь сюда не долетали снаряды, как, например, случалось в морском или казарменном госпиталях. В одном из этих госпиталей однажды бомба влетела через крышу в комнату, где шла операция, и, разорвавшись в воздухе, оторвала у больного обе руки⁵³.

Война – катализатор для новых свершений; она – настоящий скачок в науке, обороне, медицине. Николай Иванович Пирогов не случайно появился в осаждённом Севастополе. Известный хирург прекрасно понимал, что многое из того, что он знал, умел и мог предложить на театре военных действий, в те дни было востребовано как никогда! Его опыт мог в корне изменить уровень оказания медицинской помощи русскому солдату и существенно продвинуть на десятилетия вперёд военно-полевую хирургию. Так и случилось.

Несмотря на то что со времён Бородина прошло почти полстолетия, медицинская помощь на поле боя и эвакуация раненых в русской армии находились в плачевном состоянии. Даже те из раненых, кому была оказана первая помощь, сотнями умирали от тяжёлых осложнений в виде гангрены или сепсиса. Многие, не успев добраться до госпиталя, погибали в пути в грязной телеге или просто под открытым небом. И это при том, что медицина к тому времени заметно шагнула вперёд.

Так, незадолго до Крымской войны, в октябре 1846 года, в Генеральном госпитале штата Массачусетс, в Бостоне, известный американский хирург Джон Уоррен во время операции по удалению опухоли в области шеи впервые применил эфирный наркоз (в качестве обезболивания использовались пары диэтилового эфира). Усыплял пациента зубной врач Уильям Мортон[97]. Когда пациент крепко заснул, Мортон, обращаясь к Уоррену, сказал:

– Мистер Уоррен, приступайте! Больной уже слишком далеко отсюда, чтобы почувствовать боль…

Операция прошла блестяще: пациент ни разу не ойкнул и не пошевелился. Закончив операцию, восхищённый результатом обезболивания Джон Уоррен воскликнул:

– Джентльмены, это не обман!..

Уже в феврале 1847 года первую операцию под эфирным наркозом выполнил Николай Пирогов[98]. Хотя, следует заметить, он не являлся российским первооткрывателем наркоза: к тому времени в Риге успешно оперировал, прибегая к общему обезболиванию, хирург Б. Беренс, а в Москве – Ф. Иноземцев[99]. За год после внедрения в хирургическую практику эфирного наркоза в Российской империи было совершено 690 операций под общим обезболиванием; причём 300 из них выполнил Николай Иванович Пирогов⁵⁴.

В хирургии началась новая эра. Вскоре Пирогов начнёт применять эфирный наркоз на Кавказской войне. Известно, например, что в дагестанском селении Салты, где был разбит большой лазарет в виде нескольких медицинских шалашей, столичный хирург выполнил не менее ста операций под наркозом⁵⁵.

Но, как показало время, это было только начало. В ноябре 1847 года в далёком Эдинбурге акушер Симпсон в качестве наркоза для обезболивания родов предложил применять хлороформ, усыпление которым оказалось быстрее и эффективнее. Соблазн заключался в другом: для хлороформа, в отличие от эфира, не требовались никакие специальные аппараты. Смочил носовой платок снотворным – и готова маска! Через месяц Пирогов уже оперирует, применяя в качестве усыпления хлороформ. К началу 1849 года, то есть через год, на счету хирурга-новатора уже триста операций с применением этого снотворного⁵⁶. Великолепный результат!

А потом был Севастополь.

Крымская кампания изменила весь неспешный к тому времени ход военно-полевой хирургии, взметнув её на недосягаемую высоту. И в немалой степени этому поспособствовал наш великий хирург.

Ампутации… Их при обороне Севастополя было много. Но! Могло быть гораздо больше, если бы не Пирогов и его так называемое «сберегательное лечение».

Главный хирург «Великой армии» Жан-Доминик Ларрей во время Бородинской баталии произвёл не менее двухсот ампутаций. Мастерство хирурга позволяло ему на каждую операцию тратить в среднем не более 4–5 минут: разрез, лигирование сосудов, отпил, ушивание. Впрочем, последнюю манипуляцию зачастую выполняли ассистенты. О страданиях раненых говорить не приходится. Кто-то дико кричал, кто-то, стараясь не показать слабости, скрипел зубами, кто-то (самый тяжёлый) просто молчал: болевой шок проявляется по-разному. Умирали сотнями…

Из воспоминаний наполеоновского войскового врача де ля Флиза: «Невозможно передать того рева, того скрежета зубов, который исторгает у раненых боль от разбитых ядром членов, тех болезненных криков, когда оператор прорезывает покровы члена, рассекает мышцы его, разрубает нервы, пилит кость».

Будучи в Париже, Пирогов повстречал старика Ларрея, который много чего ему рассказал.

– В Бородинском сражении, – говорил негромким голосом Ларрей, – нашим хирургам работы хватило. Они так много ампутировали, что стояли в крови буквально по щиколотку…

Наполеоновский хирург был человеком своего времени. Ларрей не признавал иного способа лечения огнестрельных переломов, как ампутация. Пирогов не стал разочаровывать старика. Но он точно знал, что при надлежащей фиксации костных отломков повреждённую конечность всегда есть шанс спасти.

– Война – это травматическая эпидемия, – всегда повторял Пирогов, обращаясь к коллегам. – Именно поэтому ампутаций никак не избежать. Ампутация – операция не столь мудрёная, сколь трагическая. Если солдат, лишившись конечности, останется жить, как ему, выжившему, после этого вновь влиться в общество? Как безрукий будет землю пахать, а безногий – справляться с хозяйством? Вот и выходит, что руки и ноги ему всегда пригодятся, пусть кривенькие и хроменькие…

Любая война сопровождается большим количеством огнестрельных переломов. На Кавказской войне для фиксации повреждённых конечностей хорошо показали себя плотные крахмальные повязки. Они помогали избегать ампутаций, «максимально сохраняя» конечность. Для иммобилизации (фиксации) костных отломков Пирогов применил эти самые повязки и в Севастополе. Но быстро перешёл с крахмала на гипс. Гипс был прочнее, надёжнее (не растворялся под дождём) и долговечнее. Эти «алебастровые повязки» (именно так называл их Пирогов) позволяли транспортировать раненых на многие десятки вёрст без вреда для раны.