Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 38)

А вот что вспоминал свидетель последних минут адмирала Корнилова капитан-лейтенант Попов: «…Он [Корнилов] повторял: «Рана моя не так опасна, Бог милостив, я ещё переживу поражение англичан… Благослови, Господи, Россию и Государя, спаси Севастополь и флот»… Приняв лекарство, он успокоился… В это время пришёл лейтенант Львов с известием, что английские батареи сбиты, остались только два орудия… Он, услышав шум за дверью, спросил меня: «Что там такое?» Я рассказал ему; в ответ на это, собрав последние силы, произнёс он: «Ура! Ура!», – потом забылся, чтобы не пробуждаться более. Через несколько минут его не стало…»⁴⁴

Не помню, кажется, Цицерон как-то заметил: война – очень подлое дело: она забирает самых лучших…

Предлагаю угадать с трёх раз: откуда в 1854 году было ближе завести в Севастополь снаряды – из Николаева или, скажем, из Тулона или Портсмута? Ну так вот: из Портсмута. Да и из Тулона – тоже. А во всём, как всегда, оказались виноваты самые большие российские беды – дураки и дороги. О дураках мы уже говорили, теперь – потолкуем о дорогах.

У маленьких европейских стран (а в сравнении с Россией – они все маленькие) есть одно неоспоримое преимущество: развитая сеть хороших дорог. Именно то, что у нас всегда считалось бедой. Крымская война показала, что дороги – это, в первую очередь, вопрос стратегический. Союзники именно благодаря своим дорогам дали нам в той войне хорошую взбучку.

Теперь – на пальцах. Все военные грузы, будь то из Франции или Англии, доставлялись дорогами до побережья, то есть до портов. Дороги были разные – и не только просёлочные или междугородние «булыжки»; передовые западные страны опередили нас в главном: в темпах прокладки железных дорог. И если кто-то думает, что железные дороги строились для того, чтобы какой-нибудь богатенький повеса прокатил смазливую попутчицу из пункта «А» в пункт «Б», то глубоко заблуждается: интересы праздных буржуа изначально отходили на второй план. На первом, как и следовало ожидать, были бизнес и стратегический интерес государства.

Первой железнодорожной веткой во Франции (да и в континентальной Европе) стала дорога из Сент-Этьена до Роны (23 км), построенная в 1823 году и осуществляемая на гужевой тяге – то бишь на лошадях. В начале тридцатых Сент-Этьен соединяется с Лионом (58 км); а уж из Лиона до Марселя на средиземноморском побережье – рукой подать.

Лион – центр текстильной промышленности (предлагаю вспомнить восстание лионских ткачей в 1831 г.); лионские фабрики снабжают французскую армию обмундированием – то есть одевают. А вот что это за городок такой – Сент-Этьен? Ба, да это тот самый «оружейный город», известный всей Европе ещё со времён Бурбонов, который поставлял в войска Луи Наполеона оружие. К середине пятидесятых из Лиона в Марсель уже вовсю бегали паровозы. А на побережье стратегический товар ждали корабли…

Ну и об Англии. О ней и говорить нечего: в первой половине XIX века там настоящий железнодорожный бум! Почти к каждому городку протягивается отдельная ветка; сначала функционирует в виде так называемой конки, потом – с паровозиками. Манчестер, Ливерпуль, Бирмингем, Плимут, Саутгемптон… И что мы видим? Вооружение, амуниция, продовольствие, медикаменты преспокойненько перевозятся в военно-морские порты, где быстренько загружаются на суда и отправляются по назначению – скажем, в сторону Балаклавы. У крымских берегов фрегаты и корветы заходят в бухту, опять же быстренько разгружаются и… И стратегический груз прямёхонько попадает на позиции.

Что скажете, друзья? Согласен, нет слов, по уму всё, красота! Тем более что от Балаклавской бухты до британских позиций всего-то 10 вёрст, плюс-минус версты три; от Камышовой бухты до французских – вообще пять. Что такое пять-десять вёрст для неутомимых лошадок – пустяк! Да ещё турки-носильщики, да татары с волами… Но и это британским торгашам показалось утомительным. А не построить ли и здесь железную дорогу? – призадумались империалисты. И построили ведь! Пусть временную, но из Балаклавы до осадных батарей гужевой тягой и снаряды тебе, и пушки. Словом, до противного гениально.

«До противного» потому, что у нас при Меншикове-Недодумкине всё выглядело с точностью до наоборот: необъятные просторы дикого бездорожья, грязнюка, холодрыга, ни где по-человечески поесть, ни где по-людски поспать, ни где, извините, культурно нужду справить. Хотя с последним – проще простого: хоть где! Строительство железных дорог в России – в зачаточном состоянии: в ноябре 1851 года открыта самая длинная (не считая Польской) ветка С.-Петербург-Москва. Какой Крым?!

А ещё лошади – их сотни; им корма подавай, уход. А солдатская баня в пути? Нет? Значит, вши, тиф, а там и гепатит с дизентерией – то бишь кровавый понос.

Продолжить или уже хватит? Хотя я ещё про раненых почти ничего не сказал. С мёртвыми проще: они всё вынесут и ничего никому не скажут. А вот больные и раненые… Они ведь живые, и ими следует заниматься. Хотя бы потому, что в определённые периоды Севастопольской обороны (внимание!) количество раненых и больных преобладало над боеспособной частью личного состава. С другой стороны медали – катастрофическая нехватка не только врачебного, но и санитарного состава. Медицинскую помощь зачастую оказывать было некому! А это, согласитесь, уже настоящая катастрофа!

В Севастополь срочно мчится светило отечественной и мировой хирургии профессор Николай Иванович Пирогов. Но для начала именитому хирургу туда ещё предстояло добраться – например, вплавь по грязи. В первом же письме Пирогова своей жене сквозит отчаяние:

«Среда, 2 ноября. Харьков. 11 часов вечера.

Только что сейчас приехали и через два часа уезжаем. Дорога от Курска, двести вёрст, ужаснейшая: слякоть, грязь по колено, но вчера сделался вдруг вечером мороз при сильнейшем ветре, так что зги не было видно, и мы принуждены были остановиться на 5 или 6 часов на станции в одной прегадчайшей комнате. Я ещё не брился, не мылся и не переменял белья с Петербурга»⁴⁵.

В другом письме, которое Пирогов передаст оборванному калеке, возвращавшемуся из-под Севастополя, он описывает очередные трудности:

«Екатеринослав. Пятница. 6 ноября. 12 часов утра.

Наконец дотащились до Екатеринослава. Дорога от Курска, где шоссе прекратилось, невыразимо мерзка. Грязь по колени; мы ехали не более 3 и даже 2 вёрст в час, шагом; в темноте не было возможности ехать, не подвергаясь опасности свернуть шею, и потому мы принуждены были оставаться по 6 часов на станции, покуда темнота проходила… Не знаю, когда доедем; грязь и здесь ужаснейшая. Мы едем трое в тарантасе… Ось у телеги переломилась… Теперь напишу уже из Севастополя…»⁴⁶

А дальше будет Крым… Хирург Пирогов прибудет на Северную сторону Севастополя 12 ноября 1854 года, через две недели после Инкерманского сражения…

Незадолго до сражения под Инкерманом князь Меншиков приказал генералу Павлу Липранди[90] атаковать «наглых англичан» у Балаклавы, по возможности – сбросить их в море. И вновь всё было сделано как-то невпопад – то есть опять недодумано. Ведь Балаклава за месяц нахождения там англичан превращена была ими в своего рода базу на Чёрном море, куда прямиком шли те самые пароходы из Портсмута через Дарданеллы и Босфор. Этакий вражеский муравейник, который, если и следовало уничтожить, то мощным армейским кулаком, но никак не двумя пехотными дивизиями, пусть и укреплёнными кавалерийскими частями. Вот светлейший князь сам бы и попробовал – на муравейник да голой ж… (уж извини, дорогой читатель, не удержался).

А недодумка ещё заключалась в том, что войск у Меншикова хватало, причём их было много, без дела маявшиеся близ Бахчисарая. Но даже и две пехотные дивизии дали британцам хорошего трёпа.

Кристофер Хибберт: «… Русские открыли огонь, и все звуки тонули в грохоте их пушек… Темп наступления продолжал расти, и ни у кого теперь не было сомнений в том, что все эти 700 всадников несутся навстречу гибели. С трех сторон по ним били вражеские пушки, вырывая из строя целые ряды кавалеристов, места которых тут же спокойно и неторопливо занимали их товарищи. Зрелище было настолько ужасным, что наблюдавшие за ним с безопасного расстояния мужчины и женщины не могли сдержать слез. Генерал Боске, наблюдая эту бойню, пробормотал, протестуя против такой храбрости: «Это великолепно, но это не война». Адъютант генерала Буллера писал: «Я не мог сдержать слез. В ушах стоял грохот пушек и визг пуль, которыми поливали этих храбрых ребят». Стоявший рядом старый французский генерал пытался успокоить его: «Бедные ребята»…»⁴⁷

В результате встречного боя обе стороны потеряли по тысяче человек и, собрав раненых, молча разошлись[91].

А так как генерал Липранди привёз из Балаклавы 11 трофейных пушек, князь Меншиков от «блистательной виктории» был на седьмом небе от счастья, о чём тут же оповестил Государя. В Севастополе же из уст в уста рассказывали о нашей лихой контратаке, в результате которой полегло несколько британских эскадронов. Лошади, оставшиеся без всадников, сбивались в небольшие табуны и мчались кругами с безумными глазами. Русские казаки отлавливали дорогих породистых рысаков и продавали их по 15–20 рублей; потом те, которые их купили, перепродавали в 10, а то и в 20 раз дороже (доходило до 400 рублей!).