Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 37)

Как видим, с утра 5-го октября вице-адмирал Корнилов находился на четвёртом бастионе, где, ободряя солдат, проходил от одного орудия к другому:

– Держитесь, братцы! – подбадривал он матросов. – Бей реже, но метче… Не любит агрессор, когда ему в бок-то… глядишь, и отгребёт. Молодцы, ребята!..

Матросики, польщённые похвалой адмирала, довольно улыбались. Впрочем, веселиться не было времени: бастион засыпали вражеские ядра и осколки…

А Корнилов торопился на пятый бастион, к адмиралу Нахимову. Для этого следовало спуститься с крутого холма, который французы, успев пристрелять, уже вовсю утюжили ядрами. Несмотря на это, Владимир Алексеевич, вскочив на коня, начал спуск. Солдаты, глядя ему вслед, восхищённо качали головами.

У Нахимова на пятом всё было под контролем: не обращая внимания на огромные потери, артиллеристы успешно вели прицельный огонь.

Из воспоминаний флаг-офицера Жандра:

«На 5 бастионе мы нашли Павла Степановича Нахимова, который распоряжался на батареях, как на корабле; здесь, как и там, он был в сюртуке с эполетами, отличавшего его от других во время осады. Разговаривая с Павлом Степановичем, Корнилов взошёл на банкет… бастиона, и оттуда они долго следили за повреждениями, наносимыми врагам нашею артиллериею: ядра свистели около, обдавая нас землею и кровью убитых; бомбы лопались вокруг, поражая прислугу орудий. Видя опасность, которой подвергался Владимир Алексеевич, капитан-лейтенант Ильинский подошёл к нему с просьбою оставить бастион… Корнилов возразил: «А зачем же вы хотите мешать мне исполнить свой долг? Мой долг – видеть всех», – и взошёл на площадку над оборонительною казармою бастиона, где была батарея… Она имела уже значительные повреждения; из 39 прислуги выбыло 19…»³⁸

Долгое время меня, как исследователя, терзал один и тот же вопрос: откуда в адмирале Корнилове была, как однажды выразился его сослуживец, такая «неудержимая одержимость»? И вряд ли мне удалось бы когда-нибудь самостоятельно найти ответ на этот вопрос, если б в руки не попались воспоминания декабриста Дмитрия Завалишина – однокашника Нахимова, а в бытность Корнилова кадетом Санкт-Петербургского Морского корпуса – его преподавателем. И тогда всё встало на свои места. «Неудержимая одержимость» у Корнилова была всё оттуда же, из далёкой юности, уроки которой научили многому, в частности, быть самостоятельным, трудолюбивым и не перекладывать свои обязанности на других.

Так вот, как рассказывает Завалишин, однажды с ним произошёл «забавный случай». К строгому педагогу пожаловал некий сенатор и бывший губернатор в Сибири, желавший с ним познакомиться. Как выяснилось, посетителем оказался отец одного из воспитанников Морского корпуса, Владимира Корнилова.

«Он сказал мне, – пишет Завалишин, – что у него есть сын в корпусе и что по расписанию ему досталось экзаменоваться у меня в гардемарины.

«Что же вам угодно?» – спросил я.

«А вот видите ли, – отвечал он, – сын у меня мальчик способный, но немножко резов, поэтому я и решаюсь попросить вас быть к нему поснисходительнее, если он по рассеянности что-нибудь не так будет отвечать».

«Плохую же услугу, – сказал я ему на это, – оказали вы вашему сыну, и я оказал бы ему сам по себе снисхождение, но теперь после вашей просьбы обязан буду быть ещё особенно строгим…»

«Ах, Боже мой, – сказал он, вскочив с кресла, – так сделайте одолжение, забудьте, что я вам говорил что-нибудь».

«Вы знаете, – отвечал я, – что это невозможно, и поэтому самое лучшее, что вы можете сделать, это рассказать всё сыну вашему, чтобы и он понял, что ему не только нечего надеяться на снисхождение, но и ещё наверное должен ожидать большей строгости. Посоветуйте ему лучше приготовиться».

Старик ушёл от меня в большом смущении, но это послужило в пользу сыну. Он, как говорится, засел вплотную, день и ночь, и выдержал экзамен хорошо»³⁹.

Какой можно сделать вывод из прочитанного? Только один: у будущего адмирала и героя обороны Севастополя были прекрасные, любящие родители и мудрые педагоги. Вне всякого сомнения, именно эти обстоятельства явились главной предпосылкой перевоплощения скромного гардемарина в отважного флотоводца. Честь им и хвала!..

И в последующей своей военной службе Владимир Алексеевич к подчинённым будет очень требователен, в то же время отмечая, что «без методы и терпения нельзя ожидать успеха ни в каком учении»⁴⁰.

Ничего удивительного, что, оказавшись перед смертельной опасностью, адмирал Корнилов, казалось, ничуть не думал о себе – только о возложенной на него тяжёлой ноше: Родину защищать.

«Спокойно и строго было выражение его лица, – вспоминал о последних часах жизни адмирала Корнилова его флаг-офицер Иван Лихачёв. – Лёгкая улыбка едва заметно играла на устах; глаза – эти удивительные, умные и проницательные глаза – светились ярче обыкновенного, щёки пылали; высоко держал он голову, сухощавый и несколько согнутый стан его выпрямился: он весь как будто сделался выше ростом… Я никогда не видел человека прекраснее его в эти минуты»⁴¹.

Около 9 утра Корнилов составляет последний рапорт:

«Его светлости князю Александру Сергеевичу Меншикову. 5 октября, 9 часов. Со светом открылась взаимная канонада 4 и 5 №, более всех терпят 4. Анфилируется англичанами и французами. Покуда наши артиллеристы стоят хорошо, но разрушено порядочно. Войска укрыты. К несчастью, штиль и дым стоит кругом. Боюсь штурма. Впрочем, меры все взяты. Остальное в руках Божиих…

[Приписка] Неприятельский огонь направлен, как я сказал, на батареи, но много бомб падет и в город».

От пятого бастиона под обстрелом двинулись к шестому. Оттуда Корнилов ненадолго отъехал домой – выслушать донесения и отдать срочные распоряжения. Уже выходя из дома, вынул из кармана золотые часы, доставшиеся от отца, и протянул уезжавшему в Николаев капитану Христофорову:

– Передайте, пожалуйста, моей жене. Они должны принадлежать старшему сыну; боюсь, чтобы здесь их не разбить…

Потом вскочил на коня и, повернувшись к офицерам сопровождения, сказал:

– Теперь – на Малахов…

Однако флаг-офицер барон Криднер, только что возвратившийся оттуда, возразил:

– Ваше превосходительство, адмирал Истомин просил вас не приезжать на Малахов ни в коем случае – там сильный обстрел…

Корнилов, зная характер адмирала Истомина, понял, что тот не стал бы зря отговаривать. Отдав некоторые распоряжения о доставке воды на бастионы, снарядах, об эвакуации раненых, адмирал медленно тронулся в сторону 4-го бастиона.

Флаг-офицер Жандр: «Навстречу беспрестанно попадались носилки с телами убитых и раненых, которых сначала не успевали подбирать, так что в первый наш приезд они везде валялись; но в этом скоро установился порядок, и мы нашли теперь бастион очищенным от тел»⁴².

Складывалось впечатление, что если неприятель всё же решится на штурм, то заваруха начнётся именно на четвёртом бастионе. Встретив там офицера Генерального штаба Попова, Корнилов объяснил ему, какие следует сделать распоряжения на случай штурма.

Потом подъехали к 3-му бастиону, который обстреливался перекрёстным огнём английских батарей, расположенных по обе стороны Лабораторной балки. Защитники бастиона несли большие потери.

Лишь после этого адмирал Корнилов и его офицеры въехали на Малахов курган от Корабельной слободки. Времени – около 11 часов. Как вспоминали очевидцы, в тот день курган обстреливался тремя английскими батареями. Завидя Корнилова, матросы 44-го флотского экипажа приветствовали его громким «ура!».

– Будем кричать «ура» тогда, когда собьём английские батареи. А теперь покамест только эти замолчали, – сказал им Корнилов, указывая на французские батареи, притихшие после метких ударов наших артиллеристов.

Командовавший защитой Малахова кургана адмирал Истомин доложил, что верхняя часть Малаховой башни уже разбита, вся артиллерийская прислуга мертва, поэтому подниматься туда не следует, так как очень опасно.

Что произошло дальше – читаем у флаг-офицера Жандра:

«Владимир Алексеевич взъехал на Малахов курган от Корабельной слободки и сошёл с лошади на кремальерной батарее… Оставался некоторое время у башни; тут я снова стал просить его возвратиться домой. «Постойте, мы поедем ещё к тем полкам, – сказал адмирал, указывая на Ушакову балку, где стояли Бутырский и Бородинский полки, – а потом госпитальною дорогою – домой». Он промедлил ещё несколько минут и в половине 12-го часа произнёс: «Ну теперь пойдём». Но не успел дойти трёх шагов до бруствера… как ядро раздробило ему левую ногу у самого живота. Кровь брызнула на мою грудь; я подхватил его голову, другие офицеры помогли поднять его на руки, и мы положили нашего адмирала за бруствером, между орудиями. «Отстаивайте Севастополь», – сказал он нам и скоро потерял память, не испустив ни одного стона. Пришли два медика… и принялись за перевязку, качая головами. Тогда, уступая необходимости, я поехал сообщить о нашей потере генералу Моллеру[89]и Нахимову… После долгих поисков я нашёл генерала Моллера на 6-м бастионе, а Павла Степановича – дома, за обедом: оба были сильно огорчены… […]

В половине 4-го часа пополудни мы с горестию узнали о кончине Владимира Алексеевича. Он пришёл в себя на перевязочном пункте, причастился Св. Тайн и просил послать брата жены своей, юнкера… Новосильцева, в Николаев предупредить жену о своей ране. Заметив, что его хотят переложить на носилки, но затрудняются приподнять, опасаясь повредить рану… адмирал сделал усилие и перевернулся сам через раздробленную свою ногу… его перенесли в госпиталь…»⁴³