Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 36)

Корнилов продолжал молчать.

– Хорошо, – стал остывать князь. – Вы отправляетесь в Николаев. Сдайте дела вице-адмиралу Станюковичу. Свободны, адмирал…

– Остановитесь, Ваша светлость! – обрёл дар речи Корнилов. – Это самоубийство… то, к чему вы меня принуждаете. Потому что просто невозможно, чтобы я оставил окружённый неприятелем Севастополь. Я готов повиноваться вам, Ваша светлость…

Корабли были затоплены, как и настаивал князь Меншиков. Но спасибо ему хотя бы за то, что оставил в Севастополе адмирала Корнилова, который в считанные дни организовал оборону города-крепости…

А неприятель напирал. 14 сентября британцы вошли в Балаклаву: с суши – пехотные батальоны, с моря – линкоры и фрегаты.

На другой день французы заняли Камышовую и Казачью бухты. Но на этом, как и следовало ожидать, не остановились, принявшись сооружать осадные батареи вокруг Южной стороны Севастополя.

Ну а князь Меншиков, похоже, взял себя в руки: в город спешно, колонна за колонной, подходили русские войска; на бастионы завозилась артиллерия.

Однако имелось одно «но»: мортир, которые наиболее эффективны в оборонительных боях, было крайне недостаточно – не более 1,5 % от общего количества орудий. Тогда как союзники выкатили на осадные батареи 120 тяжёлых орудий, из них 18 мортир. Но если бы только это! С моря Севастополь заблокировал весь англо-французский флот, один совместный борт которого располагал 1244 орудиями – то есть с превосходством почти в четыре раза! И это были современные корабельные пушки, а не «солянка», собранная «по сусекам» русскими военачальниками по окрестным весям.

Тем не менее Севастополю предстояло обороняться. И достойный ответ агрессорам с моря могли дать только береговые батареи – Александровская, Константиновская, Михайловская, Николаевская, Павловская и прочие – так называемые номерные.

Наиболее результативная стрельба велась с Александровской (56 орудий) и Константиновской (91 орудие) батарей, а также номерных – десятой, двенадцатой (Карташевского[87]) и тринадцатой.

Анна Тютчева: «24 сентября [1854 г.]. Моя душа полна отчаяния. Севастополь захвачен врасплох! Севастополь в опасности! Укрепления совершенно негодны, наши солдаты не имеют ни вооружения, ни боевых припасов; продовольствия не хватает. Какие бы чудеса храбрости ни оказывали наши несчастные войска, они будут раздавлены простым превосходством материальных средств наших врагов. Вот 30 лет, как Россия играет в солдатики, проводит время в военных упражнениях и в парадах, забавляется смотрами, восхищается маневрами. А в минуту опасности она оказывается захваченной врасплох и беззащитной. В головах этих генералов, столь элегантных на парадах, не оказалось ни военных познаний, ни способности к соображению. Солдаты, несмотря на свою храбрость и самоотверженность, не могут защищаться за неимением оружия и часто за неимением пищи…»³¹

5 октября корабли союзников бомбардировали береговые батареи Севастополя в течение всего светового дня. Несмотря на упорное сопротивление со стороны защитников цитадели, силы были явно неравны. Да и артиллерийские мощности батарейных орудий оказались далеко не те, какие от них ожидали. Например, только половина орудий Константиновской батареи могла бить по вражеским кораблям. К концу дня положение этой батареи стало ещё плачевнее, так как выяснилось, что орудия верхнего яруса чуть ли не полностью выведены из строя (из почти трёх десятков боеспособными остались лишь пять пушек).

По результатам дня картина оказалась безрадостной: из 152 орудий береговых батарей было сделано 16 тысяч выстрелов; из 1244 корабельных орудий союзников выпущено 50 тысяч снарядов³².

Несмотря на всю трагичность ситуации, русским бомбардирам удалось вывести из строя несколько вражеских кораблей. С многочисленными пробоинами вышли из боя английские «Arethusa» и «Albion»; а пароходо-фрегат «Spiteful» лишь чудом не ушёл ко дну. Французы едва не лишились сразу трёх судов – «Ville de Paris» (50 пробоин), «Napoleon» (с пробоиной ниже ватерлинии) и «Charlemagne» (с повреждением паровой машины); серьёзные повреждения получили «Jupiter» и «Agamemnon» (под флагом контр-адмирала Лайонса).

Русские офицеры, рассматривая в подзорные трубы подбитые корабли противника, были довольны:

– Вот такая тебе, мусью, с’est la vie… То-то ещё будет, шаромыжники…

В тот день береговые батареи потеряли 16 человек убитыми и 122 ранеными³³. Но это были только «цветочки». На суше наши дела были совсем плохи: артиллерийская перестрелка унесла более тысячи солдатских жизней; были разбиты 45 орудий. То были наши первые серьёзные потери…

Британский адмирал Джеймс Дундас писал в донесении: «Число убитых у нас простирается до 44 человек и раненых – до 266. Корабли… более или менее пострадали преимущественно от бомб и калёных ядер»³⁴. А вот данные французского адмирала Фердинанда Альфонса Гамелена: 31 человек убитых и 185 – раненых³⁵. Цифры несравнимы…

И вот тут нам вновь придётся вспомнить главного виновника этих жертв – морского министра Российской империи, а по совместительству – главнокомандующего сухопутными и морскими силами в Крыму князя Меншикова[88]. Большие потери – всегда вина командиров. Когда же этих самых командиров много, виноват всё равно один – самый главный. В данном случае это и был уже известный нам «стратег» светлейший князь.

Так вот, наши командиры посчитали, что в день обстрела города корабельными пушками противник решится на штурм. Именно поэтому кому-то из этих самых командиров в голову пришла, в общем-то, очевидная мысль: согнать к батареям побольше солдатушек-ребятушек с тем, чтобы в случае штурма атакующим был дан достойный отпор. Оно, вроде, всё так, только и противник ведь не лыком шит – хитёр и изворотлив. Но про это, видать, как-то позабыли. Как и про то, что у них, у ворогов-«лягушатников» вкупе с британскими «торгашами» задача была иная: сломить сопротивление, нанеся противоположной стороне наибольший урон. Что эти англо-французы немедля и осуществили.

К князю Меншикову можно относиться по-разному, но за Крымскую кампанию он заслужил только одно приложение к своей фамилии – Меншиков-Недодумкин. Ибо с первых же боёв за Севастополь князь вновь обрёл своё обычное, какое-то полубессознательное состояние, ибо опять стал недодумывать. Например, недодумал, что большое скопление личного состава на передовой – не только потенциальная грозная сила, но и… потенциальная мишень. И это – первое.

Второе: эти несчастные пехотные части даже не скрывали, что они – потенциальная мишень. Не окапывались, не прятались в естественных складках местности и даже никак не маскировались. Пришли – и рассыпались у батарей да по пригоркам: здрасть, мол, друзья-бомбардиры, а вот и мы! Посидим тут рядышком с вами, воздухом подышим, вдруг вороги на штурм пойдут. А уж как полезут – мы им тут и зададим!..

О происходящем на берегу противник получал даже не от лазутчиков: всё прекрасно просматривалось из подзорных труб. Как увидели огромное скопление народа в радиусе досягаемости орудий, так и:

– Fire!..

Залп-другой… И от солдатушек-ребятушек – руки-ноги-головы… Я без всякого цинизма – с ужасом! Потому как за подобное головотяпство кто-то должен был отвечать! И самое печальное: бедных русских мужичков так всю войну и бросали из пекла в пекло. Не удивлюсь, что выражение «пушечное мясо» пошло именно с тех пор.

А чем же занимался князь Меншиков? Да всё тем же – командовал.

Интересную запись находим мы в мемуарах сенатора К. Фишера:

«После перехода неприятельских войск на южную сторону Севастополя государь сказал одному офицеру, отправлявшемуся туда, что фельдмаршальский жезл князя Меншикова у него на столе, пусть князь кончит дело и приедет взять его. Это нанесло последний удар. Многие, окружившие престол… не могли скрыть, что они гораздо более страшились явки Меншикова на приглашение государя, чем поражения нашей армии; дисциплину разрушали всеми средствами. Инкерманское дело князь не мог возобновить оттого, что у него не было пороху. Меншиков, ум которого ценил император Александр и доселе Николай, прослыл глупым; герой 1828-го и 1829 года оказался в 1854 году совершенно неспособным в глазах придворных…»³⁶

Война – что доменная печь: из неё выходит либо сталь, либо – шлак…

5 октября 1854 года, едва сгинула тьма, над севастопольскими бастионами повис багровый рассвет. Этот день для Черноморского флота навеки останется скорбным вдвойне: в полдень разнеслась страшная весть о гибели вице-адмирала Владимира Алексеевича Корнилова. Защитники твердыни лишились не только главного руководителя обороны. Адмирал Корнилов являлся «мозгом» Черноморского флота, его душой.

Когда начинаешь вникать в обстоятельства гибели прославленного адмирала, возникает ощущение, что в тот день герой севастопольской обороны буквально ощущал близкое дыхание собственной смерти. И делал всё от него возможное, чтобы успеть дать последние распоряжения. Успеть!

Последний день Корнилова хорошо описал его флаг-офицер капитан-лейтенант Александр Жандр:

«В шесть с половиной часов утра, 5 октября, раздались первые выстрелы французских осадных батарей; наши отвечали им дружно, и вся окрестность огласилась громом орудий. Ни минуты не медля, Владимир Алексеевич поскакал на 4 бастион; его приближенные едва могли поспевать за ним. Когда мы взошли на банкет левого фаса бастиона, канонада была уже в полном разгаре; воздух сгустился, сквозь дым солнце казалось бледным месяцем, и Севастополь был опоясан двумя огненными линиями: одну составляли наши укрепления, другая – посылала нам смерть… Корнилов переходил от орудия к орудию, по всему бастиону…»³⁷