Я внимательно пролистываю переписку князя Меншикова с императором Николаем I. Не скрою, там много любопытного, но меня интересует то, что могло бы пролить свет на деятельность «главнокомандующего» в плане укрепления обороноспособности Крымских берегов и Черноморского побережья в преддверии вражеского вторжения.
Итак, передо мной «Всеподданнейшая записка генерал-адъютанта князя Меншикова об обороне Севастополя и всего Крыма» за № 384 от 29 июня 1854 года.
Обратим внимание на дату – 29 июня 1854 года. Напомню, к этому времени Дунайская армия генерала Горчакова уже поэтапно покидает Молдавию и Валахию; в Варне – вовсю хозяйничают квартирьеры союзников, корабли которых снуют вдоль и поперёк Чёрного моря, от Одессы до Анапы. Куда направлен их алчный взор гадать не приходится – на Крым и черноморскую твердыню – город-крепость Севастополь.
Напомню и другое: к началу июля за плечами князя Меншикова – те самые полгода, которые он, как мы понимаем, должен был провести с полной отдачей, которая, вне всякого сомнения, обернулась бы сторицей. К сожалению, большую часть времени князь провёл не в Евпатории, Балаклаве, Феодосии или Керчи, а преспокойненько, вздыхая и недовольно морщя лоб, командовал то из Николаева, то из Севастополя. Как результат – «Всеподданнейшая записка».
Мои опасения оправдались: эта самая «Записка» полностью доказывает, что, разрешив князю Меншикову отправиться в Севастополь, Государь серьёзно просчитался: морской министр с возложенной на него задачей не справился.
Что же мы видим в «Записке»? С самого начала становится понятно, что написана она не по срочной потребности «светлейшего», соизволившего отправить в столицу сверхважные предложения. «Всеподданнейшая записка» – это всего лишь некая отписка на «милостливый рескрипт» Николая I. И это – первое.
Второе. Как становится ясно из письма князя императору, в нём отправитель извещает монарха, что «…неприятель, как предполагать, возможно или сделает нападение на Феодосию, или постарается прорваться в Керченский пролив, или, наконец, высадить войско в Евпатории, либо между сим городом и Севастополем, чтобы устремиться на сей последний как на главнейшую цель войны, объявленной России».
Далее (здесь князю отдадим должное) он почти половину своего послания посвящает доказательству тому, что вражеское вторжение последует именно в западной части Крымского полуострова. Вот что он пишет: «…не признавая сбыточную экспедицию на Перекоп, я думаю, однако, что неприятель может занять и укрепить Евпаторию для составления себе опорного пункта с целью достичь главнейших своих выгод, а именно: уничтожение нашего флота и Севастополя. К этому, конечно, будут направлены все вражеские покушения в сем крае».
Блестяще! Но ниже князь Меншиков останавливается на важнейшем вопросе: «достаточны ли для сего настоящие наличные силы неприятеля»?
И сам же отвечает: «При отделении дивизии на Адрианополь, при подкреплении Омер-паши отрядом и при занятии Варны сильным гарнизоном не вероятно, чтобы у неприятеля осталось достаточное количество войск для успешного действия против Севастополя. Но с занятием Валлахии австрийцами ему не представится уже надобности укреплять столь значительно турок и тогда он, кажется, мог бы от 50 до 60 тыс. англо-французских войск, а сверх еще турецких обратить на действия против Крыма… Численное превосходство будет на стороне неприятеля. Равномерно на его же стороне будет и выгода, какая в выборе места для высадки войск, так и по возможности держать нас в недоумении фальшивыми десантами.
Морской атаки он, без сомнения, не предпримет. Но имея в своем распоряжении значительно превосходящую нас силу, поведет атаку берегом.
Высадку для этого войска может сделать за два или три перехода севернее Севастополя, в Евпатории, например, как и пояснено выше, и следовать вдоль берега, фланкируемого флотами… Против внезапного нападения Севастополь, конечно, обеспечен достаточно своими временными укреплениями. Но против правильной осады многочисленного врага и против бомбардирования с берега средства нашей защиты далеко несоразмерны будут со средствами осаждающего. Два или три батальона, которые бы мог отделить ген. Хомутов в подкрепление меня, ежели еще сам не будет удержан демонстрацией, едва ли подоспеют вовремя к Севастополю, имея пройти с лишком двести верст расстояния».
Всё. Хотя – нет. Я совсем забыл о приписке: «Всё изложенное здесь я счёл моим долгом повергнуть благоусмотрению Вашего Императорского Величества».
То есть об остальном, Государь, позаботьтесь сами: делайте выводы, принимайте решения, приказывайте… Ну а с меня, светлейшего князя, какой спрос? Наше дело – подчиняться, не более.
Подытожим. Итак, определено место: Евпатория. Силы: от 50 до 60 тысяч. Время: месяц, от силы – два; если повезёт – все три. Враг у ворот! Он уже бьётся рогами…
А из Севастополя вопль: «Численное превосходство будет на стороне неприятеля…»
И уж совсем вдогонку: «Мы положим животы свои в отчаянной битве на защиту Святой Руси и правого ее дела; каждый из нас исполнит долг верного слуги своего Государя и честного сына Отечества, но битва эта будет одного против двух, чего, конечно, желательно бы избегнуть…»
Так что перед нами… ОТПИСКА. Некая констатация факта. И ни слова – что делать? Никакого ответа на извечный русский вопрос. Впрочем, присмотревшись, вывод из изложенного князем напрашивается сам по себе в виде панического речитатива: вторжение неминуемо… вероятнее всего – в районе Евпатории… силы неравны… «битва эта будет одного против двух»… и «мы положим животы свои в отчаянной битве»… Отбиться бы! Какое – воевать?!
Поэтому не постесняемся сделать свой вывод: «Всеподданнейшая записка» светлейшего князя Меншикова на Высочайшее имяпреступна по сути.Точка.
Кудахтать – извините, это даже не малодушие, это – предательство! В приснопамятном 1941-м такое поведение назвали бы паникёрством. А потом – и к стенке! Так что повезло «светлейшему». Правда, такое «везение» для Российской империи обошлось слишком дорого. Расплатились, как всегда, солдатской кровью…
Союзники, по всей видимости, решили сровнять Севастополь с землёй. Как у каждой крепости, у этой имелась своя «ахиллесова пята»: почти полная незащищённость с суши. И это несмотря на то что с моря черноморская база надёжно прикрывалась береговыми батареями. Однако Южная сторона была вообще оголена (как показали события, и Северная – тоже).
Только теперь, вновь очутившись в Севастополе, князь Меншиков, казалось, отдышался и стал понемногу приходить в себя. С лихорадочной одержимостью он начинает укреплять город с суши, особенно незащищённую его Южную сторону, где к сентябрю 1854 года было установлено до полутора сотен пушек разного калибра[85] и назначения. Затем по приказу Меншикова 11 сентября у входа в Севастопольскую бухту входят наиболее изношенные суда, где их затапливают поперёк рейда. Знать названия этих героических (без всякого пафоса) кораблей нам, потомкам, не только можно, но и должно. Их было семь: линейные корабли «Варна», «Селафаил», «Силистрия», «Три Святителя», «Уриил»; фрегаты «Флора» и «Сизополь». (Через некоторое время для усиления заграждения рейда от возможного прорыва вражеского флота будут затоплены ещё три линкора и три фрегата.)
Поклонимся этим ветеранам: своими израненными корпусами и мачтами они преградили врагу путь к черноморской твердыне…
«Трудно вообразить, – писал один из офицеров-черноморцев, – это грустное чувство при виде погружающегося родного корабля. Корабль не есть просто соединение дерева, железа, меди и снастей, нет – это живое существо, способное понять все хлопоты, старания, труды о нём и отблагодарить вас с полной благодарностью…»29
Кто уж точно не собирался ни кланяться, ни губить понапрасну корабли – так это вице-адмирал Корнилов. Получив приказ князя Меншикова о затоплении кораблей на Севастопольском рейде, а освободившихся матросов использовать для обороны на суше, он едва сдерживал свой гнев. Собрав военный совет, на который были приглашены флагманы и командиры кораблей, начальник штаба флота объявил, что, несмотря на полученный приказ, считает решение командующего ошибочным и непродуманным.
– Положение Севастополя из-за наступления вражеской армии почти безнадёжно, поэтому считаю: невзирая на численный и технический перевес союзников, атаковать неприятеля на море. Мы воспользуемся беспорядком английских и французских кораблей у мыса Улюкола[86], и внезапный удар решит исход дела в нашу пользу. Навязав противнику абордажный бой, возможно, нам даже придётся взрывать свои корабли вместе с вражескими. Англичане и французы понесут невосполнимые потери и будут вынуждены уйти. В данном положении это, на мой взгляд, единственный выход, господа. Приказываю готовиться к выходу в море!..
После совещания Корнилов отправился к князю Меншикову. Выслушав подчинённого, главнокомандующий побагровел:
– Господин адмирал, я недоволен вашим самоуправством и повторяю свой приказ: затопить семь указанных мною кораблей у входа в Севастопольскую бухту.
Корнилов, вытянувшись в тугую струну, стоял перед Меншиковым не шевелясь.
– Вы отказываетесь выполнять мой приказ, адмирал? – понизив голос, спросил князь. – Да я вас!.. Да вы у меня!.. – лицо Меншикова, и без того багровое, пошло какими-то красновато-фиолетовыми пятнами. – Да за такое вас, адмирал, с учётом военного положения… Эх!..
