Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 33)

Самым сложным, конечно, было переправлять с кораблей на берег орудия. А где пушка – там и лошадь. Или я что-то путаю? Нет, всё так и есть. Когда орудие доставят на берег, там его и будет поджидать животное. Лошади, как и пушки, переправлялись на берег… на шаланде; причём тяжёлые мортиры – на двух спаренных (связанных между собой) шаландах – тех самых, что «полные кефали» и представлявшие из себя крупные рыболовные лодки, ходившие под парусом. Доставив на берег и погрузив на колёсный лафет, запряжённый лошадкой-двумя, орудия прямиком вывозили на позиции или куда там ещё.

И не следует забывать, что животных зачастую было переправлять ещё тяжелее, чем пушки. Хотя бы потому, что лошадь, в отличие от той же мортиры, существо живое и, следовательно, со своими преимуществами и недостатками. Из преимуществ следует выделить лишь одно – что она способна плавать. Всё остальное – относится к недостаткам. Ведь лошадка – животное умное и пугливое. А потому воду если и любит, то разве испить после трудного дня или в жаркий полдень пройтись с ездовым вдоль речной отмели на глубине не выше собственных колен. А в омут, понимает коняга, соваться не следует – лезьте сами!

И очень-таки лошадка не любит острых ощущений! Например, совсем это не конское дело, будучи стреноженной, шастать на каких-то шаландах по морям-океанам. И, очутившись на этой самой шаланде, чувствует себя, мягко говоря, не в своей тарелке. И если будет терпеть – то до первой сильной волны, захлестнувшей лодчонку. Тогда-то в чувствительной душе лошадёнки возникает самая что ни на есть паника! Раз дёрнется, другой – и вот уже за бортом. Копытцами туда-сюда, а дна и близко нет; да и копытца-то путами стянуты… Бедняга фыркает, хрипит и жалостно ржёт, прося у людей помощи, а потом и вовсе под воду – ту самую, которую и в рот-то не возьмёшь, такая горькая!

В какой-то момент проходит даже паника, ибо лошадь начинает медленно тонуть. В такие трагические минуты многое зависело от опыта и оборотистости солдат и матросов, которые, если верить приказам, отвечали за животное головой. Чаще – спасали; хотя – далеко не всегда…

Теперь сосредоточимся. Евпатория захвачена неприятелем. Невдалеке, покачиваясь на волнах, встал вражеский флот. На борту сотен кораблей, горланя и гремя, возится неприятельская свора. Это – ВРАГ. Он у наших берегов и настолько лют и непримирим, что в глазах защитников его обличье напоминает звериное. И эта нечисть подлежит уничтожению. Желательно – незамедлительно! Ибо все эти джоны, смиты, жан-жаки и фан-фаны явились сюда завоёвывать и убивать. И только для этого!

На весь переход в 250 миль у союзников ушло более недели. Повезло с погодой. А ещё джонам и жакам сильно повезло… с князем Меншиковым. Который всё то время, пока неприятеля можно было разметать в море или превратить в мясной фарш при высадке на берег, находился в Николаеве. И оттуда-то «светлейший» то ли командовал, то ли, извините, всё-таки «кудахтал».

Когда через неделю после высадки союзники произвели рекогносцировку близ Севастополя, выяснилось, что поперек входа в гавань, между Александровской и Константиновской батареями и снаружи мачтового бона, стояли пять линейных кораблей и два фрегата, между которыми были протянуты цепи. Однако оставленный проход подтверждал, что русский флот (почти 90 боевых и вспомогательных кораблей) был готов к выходу навстречу неприятелю[84].

Но корабли не вышли. Можно всё валить на нераспорядительность адмирала Нахимова, в руках которого находилось командование флотом; или на адмирала Корнилова, отвечавшего за укрепления на суше. Можно даже пойти дальше и, согласившись с крымским историком С. Ченнык, назвать вещи своими именами: никакого стратегического планирования морской войны во время Крымской кампании на нашем флоте просто не было! Впрочем, как и стратегической инициативы – верного признака любого победителя. И кто виноват – Луи Наполеон? Поэтому, повторюсь: в ответе за всё всегда самый главный начальник – тот, по приказу которого всё крутится, вертится, плавает, стреляет, сооружается и разрушается.

В те роковые дни за всё отвечал светлейший князь Меншиков.

Ни самого «светлейшего», ни его войск в районе высадки союзников не оказалось. А жаль. Ведь вся эта «высадка» напоминала некий разнузданный шабаш, когда разноцветная толпа гуляк прибыла на загородный пикник. Что-то вроде выгрузки разбойников Левассёра на берег Тортуги. Тем более что крымский берег сквозь подзорные трубы вражеских офицеров выглядел, как они позже вспоминали, некой «иллюзорной картинкой».

Вот трубы выхватили одинокий казачий разъезд. На головах русских казаков сидели высокие бараньи шапки; в руках они держали пятиметровые пики; сбоку – тяжёлые сабли. Их офицер в галантном мундире, находясь верхом на вороном жеребце, при виде незваных гостей достал записную книжку и, глядя в сторону моря, стал делать какие-то записи. Что это были за записи, догадаться нетрудно: офицер собирал разведданные для составления рапорта на имя своего командира, в котором должен был указать количество вражеских кораблей, пушек, живой силы и т. п. Его начальник будет составлять докладную своему командиру и т. д. – до тех пор, пока бюрократическая бодяга не дотянется до самого верха с непростительным опозданием. Ведь когда последний из этих рапортов прочтёт князь Меншиков, его ценность уменьшиться до минимума!

Но если бы «светлейший», озаботившись заранее, задал перцу «варягам» уже здесь, под Евпаторией, можно было всё обернуть в свою пользу. Ведь высадка, повторюсь, отнюдь не отличалась мастерством.

Кристофер Хибберт: «Первыми на берег высадились французы. В семь часов утра их небольшие, по сравнению с английскими, пароходы направились к берегу с первой партией десанта. После того как первая лодка уткнулась в прибрежный песок, высадившиеся матросы стали копать яму. В воздух полетели песок и галька. Как писал корреспондент «Таймс», это было очень похоже на рытье могилы. Затем над головами моряков появился флагшток, и в небо взметнулся французский трехцветный флаг. Через час на берегу находились уже несколько французских полков. На расстоянии четырех миль были расставлены форпосты. К полудню целая дивизия заняла полностью оборудованную оборонительную позицию. Англичане все еще не могли последовать столь впечатляющему примеру. При высадке возникла небольшая путаница. Дело в том, что напротив старой крепости попытались установить буй, который должен был служить разграничительной линией между районами десантирования союзников. Однако за ночь этот буй по непонятной причине несколько сместился к югу. В путанице обвиняли французов, которые заняли весь предназначенный для высадки район, оставив союзникам небольшой пятачок холмистой местности… Тут и там слышались грубоватые морские шутки. Матросы слегка подталкивали солдат в спины, советовали «не бояться воды»…

Десантная операция продолжалась все утро. Казавшееся ночью мрачно-черным море к утру ожило и заиграло всеми цветами радуги. Шлюпки неутомимо курсировали между кораблями и берегом, с кораблей бережно передавали в руки улыбающихся матросов тысячи английских солдат. «Вперед, девочки!» – кричали матросы, растопырив руки для объятий, шотландским стрелкам в национальных юбках. Те, в свою очередь, не оставались в долгу – жеманно протягивали руки морякам и гримасничали»²⁷.

Первое, чем занялись «лягушатники» на земле Крыма, – принялись грабить. Для начала рота доблестных валлийских стрелков отбила русский обоз. А потом – началось! Хапали всё подряд: татарских волов, чьих-то верблюдов, овец и коз, кур и гусей. Местность огласилась мычаньем, блеяньем и кудахтаньем: гостюшки пожаловали! Кончилось тем, что после высадки англичан к лорду Реглану явились старейшины окрестных деревень с категорическим требованием прекратить бесчинства. Британский главнокомандующий дал аксакалам слово, что с грабежами будет покончено, а его армия перейдёт к закупкам у местных как провианта, так и скота и фуража для него.

Впрочем, лорду Реглану можно было только посочувствовать, ибо у него были проблемы посерьёзнее, нежели пропажи у крымчан бычков и коз. Дело в том, что к моменту высадки союзников их корабли оказались переполнены холерными больными (о дизентерии с кровавым поносом говорить вообще не приходится!). И с этим, по сути, неподъёмным грузом следовало что-то делать: почти каждый третий из больных умирал.

Таким образом, вражеская коалиция была очень уязвима. И разметать её в самом начале кампании не только можно было, но и должно. Другое дело, что офицерской записной книжки для этого оказалось явно маловато.

Так вот, когда боестолкновение неизбежно – бей первым! Известный постулат от одного очень уважаемого мною человека. Жаль, что светлейший князь Меншиков, считая себя умнее всех, редко прислушивался к мнению профессионалов.

«Свора» беспрепятственно высаживалась и безнаказанно шныряла у русских берегов. Ну а защитникам ничего не оставалось, как только героически умирать – повзводно, поротно, побатальонно… Когда погибать начали полками и бригадами, стало понятно: катастрофа.

Ещё раз напомню: всю первую половину 1854 года и вплоть до октября князь Меншиков – фактический Главный командир Черноморского флота и портов. Он – тот самый военный чиновник высшего звена государственного управления, который в преддверии вооружённого вторжения внешнего врага облачён на полуострове самыми широкими полномочиями, цель которых одна-единственная: не допустить этого самого вторжения, а в случае вероломного нападения – успешно отразить его. Действуй, князюшка, тебе и карты в руки: назначать и снимать, приказывать и отменять приказы, строить и укреплять; наконец – казнить и миловать! По крайней мере, в Петербурге так и полагали. И, вероятно, немало удивились, когда из Крыма ничего конкретного.