Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 29)

71-летний фельдмаршал Паскевич, получив серьёзную контузию ядром и сдав командование армией генералу Горчакову, убыл с театра военных действий (хотя и продолжал руководить войсками из Ясс).

Генерал от артиллерии князь Михаил Дмитриевич Горчаков отличался решительностью, поэтому привык доводить любое дело до конца. Но даже ему вскоре стало ясно, что Силистрия – тот ещё орешек, который придётся оставить не раскусив. В связи с тем, что кольцо блокады было неполным, к лету гарнизон крепости увеличился до 20 тысяч. Но было и другое: неожиданно дали о себе знать австрийцы, 80-тысячная армия которых, заявив о своей «миротворческой миссии», двинулась в сторону Дунайских княжеств. Со стороны вчерашних союзников такое поведение выглядело подлинным свинством, ибо совсем недавно эти же союзнички слёзно умоляли Россию о срочной помощи в борьбе с венгерской революцией 1849 года. Несмотря на то что бунтовщиков с нашей помощью быстренько усмирили, австрияки после этого словно сошли с ума…

А тут ещё турки… да англичане с французами в самом подбрюшье, под Варной…

Опытный полководец, Горчаков, склонившись над картой, понимает, что, хотя от Силистрии до Варны вёрст этак 100–120 (смотря каким путём следовать), но драться с целой сворой всегда себе дороже. Тем более что в этот раз противник оказался недоговороспособным по определению: османы, британцы, французы да ещё австрияки[78]. Свора.

11 (23) июня 1854 года Дунайская армия, сняв осаду Силистрии, отошла на левый берег. А вскоре начался вывод русских войск из Молдавии и Валахии. К сентябрю Дунайская армия отойдёт за Прут, на свою территорию.

Следует отметить, что при выводе войск с территории Дунайских княжеств за пределами наших границ не был оставлен ни один солдат из 27 тысяч раненых и больных. Кроме того, вслед за русской армией в Россию ушли тысячи сербов, румын и болгар: никому не хотелось подставлять голову под османский ятаган…

После высадки под Варной часть французских войск предприняла было экспедицию в Добруджу, но эпидемия холеры, нещадно косившая французский десант, помешала его наступательному порыву.

К концу лета 1854 года «стратеги», наконец, осознали, что, пока холера не сожрала всех без остатка, с Балкан следует побыстрее убираться. Но – куда? Лучше бы, конечно, обратно – в Тулон или Портсмут. Глядишь, оно бы, как надеялся царь Николай, тихохонько и «рассосалось».

Но имелся один нюанс: возвращаться домой, поджав хвосты, союзникам очень не хотелось. Другое дело – вернуться победителями. Но кого побеждать, когда кругом пустота? Да русских же, которые… А где они, кстати, эти азиаты: неужто в Крыму? Вот те на! Русские, оказывается, не на Дунае, а… у своих границ. Чудеса и только! Их под Варной ждут-дожидаются, а они, лапотные, квас с редькой попивают, на гармошке песни горланят – и в ус себе не дуют, что где-то там, на Балканах, англичане с французами от холеры мрут, как от чумы какой – по сотне в день! Обнаглели донельзя, варвары! К ногтю их, диковатых, чтоб место своё знали…

Тогда-то, не захотев возвращаться ни с чем, этот самый Реглан и сговорил де Сент-Арно всей флибустьерской сворой идти к крымским берегам, к Севастополю…

Вообще, насчёт «флибустьерской своры» сказано отнюдь не для красного словца. Перед началом военной кампании Британия (впрочем, как и Франция) столкнулась с серьёзной проблемой – массовым дезертирством. Неожиданно выяснилось, что англичане, всегда готовые умереть за Её Величество королеву Викторию, на сей раз проявили редкостное упрямство и нежелание драться за интересы турок-басурман, которые, как знал каждый, «себе на уме». Подлежавшие отправке на войну новобранцы – бристольцы, ливерпульцы и лондонцы – удирали прямо с армейских пунктов комплектования. Пришлось довольствоваться тем, что имелось под рукой – всякого рода бродягами и прочими тёмными личностями.

И всё же самым сложным оказалось укомплектовать уже сформированные наспех дивизии командирами, которые бы соответствовали как минимум двум требованиям: во-первых, были в военном отношении достаточно грамотными; и во-вторых (и это главное), имели за плечами опыт участия в военных кампаниях. И если с первым особых затруднений не возникло, то с обожжёнными опытом вояками выявился невосполнимый дефицит.

К середине XIX века мировой колониализм приобрёл законченные очертания. Разжиревшие метрополии снимали лакомые сливки с беззастенчивой эксплуатации вассалов и, уповая на лаврах победителей, наводили порядок в рядах непокорных дубинками, штыками, а то и пушечной картечью. Как говорится, разделяй – и властвуй!

Последний раз британские дивизии участвовали в серьёзном сражении при Ватерлоо, когда под знамёнами Артура Уэлсли, 1-го герцога Веллингтона, навечно овеяли себя громкой славой. Но годы брали своё. Из старой гвардии «грозных мастодонтов» в боевых рядах остались единицы – например, безрукий лорд Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, 1-й барон Реглан. И это являлось ещё одной проблемой старушки-Британии: острая нехватка опытных военных кадров.

Перед отправкой на Восток неожиданно выяснилось, что, как пишет К. Хибберт, «только два из пяти командиров дивизий имели опыт боевых действий против регулярных войск в составе более батальона, и только один из них был моложе шестидесяти лет»²⁰.

Тем не менее наличие в армии Её Величества таких людей, как лорд Фицрой Сомерсет, внушало оптимизм. О лорде было известно, что он в своё время являлся любимым офицером герцога Веллингтона. Седовласые ветераны хорошо помнили, что во время битвы при Ватерлоо лорд Фицрой был главным адъютантом главнокомандующего, находясь непосредственно при своём начальнике. Но не громкая победа сделала этого офицера настоящим героем: стать национальным любимцем адъютанту Веллингтона помогла… любовь к собственной жене.

Мало кто знал, что в тот день, когда при Ватерлоо английские войска гнали ненавистных «лягушатников» навстречу бесчестью, мысли молоденького Фицроя были заняты его беременной женой, которую он незадолго до этого отправил в Брюссель. Возможно, именно рассеянность офицера явилась причиной серьёзного ранения: шальная пуля раздробила ему локоть правой руки. Как рассказывали очевидцы, стянув жгутом конечность, раненый самостоятельно добрался до госпитальной палатки и молча предстал перед измазанным кровью хирургом. Осмотрев рану, лекарь устало скомандовал:

– В операционную!

Когда Фицрою отрезали руку, он, кусая губы, не издал ни единого стона, чем удивил не только оперирующего хирурга, но и товарищей по несчастью. Находившийся поблизости на носилках раненый офицер потом рассказывал, что даже не подозревал, что где-то рядом за занавеской соседу ампутируют конечность. Каково же было его удивление, когда из-за занавески послышалось:

– Попросил бы вас, доктор, вернуть мою руку обратно…

– В чём дело, сэр? – удивился хирург.

– Видите ли, там, на руке… э-э… вернее, на пальце, осталось кольцо. Это кольцо мне очень дорого: его мне надела жена…

После того как в сентябре 1852 года 83-летнего герцога Веллингтона не стало, пост главнокомандующего британскими вооружёнными силами, как считал лорд Фицрой Сомерсет, должно было достаться именно ему. Впрочем, всё к этому и шло, пока на горизонте не замаячила фигура менее заслуженного, зато более влиятельного конкурента в лице лорда Хардинджа, за спиной которого торчали уши пронырливых финансовых воротил – настолько влиятельных и сильных, что «однорукий герой Ватерлоо» был вынужден подвинуться. Поговаривали, что Хардинджу покровительствует сама королева Виктория. По словам Чарльза Гревилля, «Фицрой Сомерсет был гораздо более популярен среди военных, однако я не сомневался в назначении на пост командующего армией Хардинджа, который пользовался особым покровительством при королевском дворе»²¹.

В результате, лорду Фицрою осталось довольствоваться менее почётной должностью командующего королевской артиллерией (генерал-фельдцейхмейстера). Впрочем, успокаивал себя генерал, королеве виднее…

Самым молодым дивизионным генералом был 35-летний герцог Кембриджский, возглавивший 1-ю (Гвардейскую) дивизию. Внук короля Георга III и кузен королевы, он считался аристократом до мозга костей, в двадцать шесть лет ставший генералом. Впрочем, это ничего не значило, ибо молодость и желание отличиться на поле брани никогда не заменят главного – боевого опыта. Его-то у герцога как раз и не было, ибо опыт набирается в бою, где только и можно изрядно нанюхаться пороха.

Зато во главе 2‑й дивизии был поставлен наиболее почитаемый из всех подчинённых лорда Фицроя – сэр Джордж де Ласи Эванс. У этого ирландца опыта имелось в избытке: начинал военную карьеру офицером в Индии, служил в Испании, Франции и даже побывал в Северо-Американских Штатах. К чести Эванса, в 1815 году он блестяще показал себя в сражении при Ватерлоо. В тридцатые годы де Ласи Эванс с головой ушёл в политику, заседал в палате общин от крайней партии вигов. Когда ему это надоело, в который раз ушёл воевать – на сей раз в Испанию, где, возглавив Британский легион, принял участие в Первой карлистской войне. И вновь показал себя героем, оказавшись несколько раз тяжело ранен. В 1837 году Ласи Эванс получил рыцарское звание, после чего ему ничего не оставалось, как в парламенте снова отстаивать чьи-то интересы.