Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 22)

Император Николай неистовствовал! Поступок Луишки осквернял саму память Венского конгресса и всех его участников, прежде всего – главного победителя Бонапарта в мировой войне Александра I.

А дальше произошло следующее. Австрийский министр иностранных дел Карл Фердинанд фон Буоль попытался убедить Николая в том, что ничего страшного во всём этом, в общем-то, нет; просто не следует французского императора именовать «братом» и «Наполеоном III». Австрийцу вторил прусский посол в Петербурге фон Рохов: да, французского монарха следует называть «другом», ведь он не Наполеон III, а всего лишь Луи Наполеон…

В результате русский посол в Париже Киселёв получил аккредитивные грамоты, адресованные «императору Луи Наполеону» и поздравительное письмо, начинавшееся словами: «Государь и добрый друг». Именно так, уверен был Николай, поступили австрийский и прусский монархи. Если бы! И тот, и другой в своих поздравлениях обращались к французскому императору как к «Наполеону III», называя выскочку «Государь и дорогой брат». Это была, как сейчас бы сказали, гнусная подстава. Так, по сути, на ровном месте возникла серьёзная конфронтация между двумя государями: Николай не принял всерьёз Наполеона III; последний же сделал вывод, что главный для него враг на белом свете – русский царь Николай и эта… эта дикая Московия! А за предыдущие унижения французов неплохо бы и расквитаться…

Галльский петушок вновь рвался в бой. Подумаешь – русский медведь! Ку-ка-ре-ку! Оставалось лишь подобрать надёжных союзников для верного удара. Например, неплохо бы склонить на свою сторону британского льва, который, хоть и упрям, но вполне сговорчив. Если, конечно, речь пойдёт о большой выгоде…

Турецкий перезревший «орех» рассыпался на глазах. На него достаточно было всего лишь наступить крепким русским сапогом, чтобы осталась одна колотая скорлупа. Умный политик, император Николай всё видел и понимал. От былого величия османов почти ничего не осталось. Проливы! Вот что сейчас волновало русского монарха больше всего. Ударить сокрушительным хуком по ненавистному врагу – и дело будет сделано. Султана загнать в Анатолийские горы, а Румелия сама постепенно скинет с себя турецкое ярмо. Овладение Проливами сделает Чёрное море внутренним озером Российской империи. И это не могло не волновать Николая. Пусть тогда кто-нибудь осмелится сунуть свой нос в территориальные пространства России! Это ли не мечта – стоять у морского шлагбаума Европы?..

Однако выглядеть слоном в посудной лавке российскому императору не хотелось. Не пристало монарху великой державы, чьи солдаты-победители совсем недавно разгуливали по Берлину и Монмартру как у себя дома, быть разбойником с большой дороги. Следовало договариваться. И в первую очередь, с Англией – не с французами же!..

Николай настолько уверовал в свою будущую победу, что, как и подобает медведю, решил идти напролом. Начиная с января 1853 года, в беседах с британским послом в Петербурге Джорджем Сеймуром он активно обсуждает разделение «турецкого пирога» между Россией и Великобританией.

– Если мы поймём друг друга, сэр, и придём в данном вопросе к единому соглашению, мнение остальных, каково бы оно ни было, мне безразлично, – говорил император британцу. – Заявляю вам открыто, что я не позволю Британии водвориться в Константинополе – забудьте об этом! Но со своей стороны обязуюсь не водворяться там в качестве, скажем, э-э… собственника. А вот как временный охранитель – да! Хотя может случиться и такое, что обстоятельства принудят русские войска войти-таки в Константинополь. Но, повторяю, я не допущу, чтобы англичане, французы и даже греки завладели этим городом! И открыто вам об этом заявляю… Теперь о Балканах. Пусть Молдавия, Валахия, Сербия и Болгария поступят под протекторат России. Зато Египет, знаю, для Британии важен, и я отношусь к этому с пониманием; то же могу сказать о Кандии[58]. Почему бы этому острову не стать английским? Итак, мои слова – это слова джентльмена. Передайте моё мнение своему правительству. Я не прошу от британского правительства обязательств или какого-либо соглашения. Это свободный обмен мнениями. Я сказал своё слово – слово джентльмена! – теперь жду ответа от вас…

Царь отважился пройтись по лезвию бритвы – он пошёл ва-банк. Дальше следовало ждать…

Британский лев во все времена отличался не только хитростью, но и коварством. И в схватке с русским медведем за турецкого ослика следовало учитывать, что в ход пойдут не только клыки и когти, но и присущее британцам вероломство.

Ответ англичан, данный от имени кабинета статс-секретарём по иностранным делам лордом Джоном Расселом, поразил Николая. Даже временный переход Константинополя под контроль русского царя Лондон считает возмутительным! То был рык британского льва. Впрочем, этого и следовало ожидать.

Оставались французский петушок и австрийский бычок – совсем неопасные для русского медведя. И вряд ли они что-либо смогут, если тяжёлая медвежья лапа ляжет на хрупкую шею осла. Так, по крайней мере, рассуждал русский император, готовясь «идти на Царьград».

И снова пошёл ва-банк, недооценив Францию. Задиристый галльский петушок – существо, в общем-то, никчемное: больше шума и суеты. Но в том-то и дело, что французский петух оказался клевачим.

Николай I был твёрд в намерениях и очень не любил, когда в его планы вмешиваются другие. Например, те же дипломаты, со своими «абы» да «как». И данный факт сыграл не последнюю роль в событиях, приведших к трагическим последствиям.

Дело в том, что русские дипломаты многое монарху недоговаривали. Киселёв в Париже больше молчал; Бруннов в Лондоне вертелся, как карась на сковороде, а Мейендорф слал из Вены чуть ли не победные реляции.

– Что я могу сказать императору? – возмущался князь Ливен, когда его призвали открыть императору всю правду как она есть. – Извините, но я не дурак! Если я начну говорить ему правду, он вышвырнет меня за дверь, и ничего из этого не выйдет…

Сенатор К. Фишер: «Николай Павлович не обладал мудростью своей бабки и не получил воспитания, как старший брат его, однако обстановка его была невыгодна. 14 декабря послужило ему, с первого дня, великим уроком. Правление Аракчеева вдвинуло в правительственные сферы несколько человек, более вредных, чем полезных, однако много оставалось и дельных и опытных помощников государю: Воронцов, Дибич, Толь, Ермолов, Паскевич – испытанные в боях; Новосильцов, Кочубей, Нессельроде – опытные в делах государственных; Канкрин – умный министр финансов; Васильчиков – честный и прямой советник, и другие. С такими людьми можно было многое сделать. И они, и другие, менее способные, были прежде всего озабочены тем, чтобы точнее исполнить волю государя; никому не приходило в голову проводить, вопреки этой воле, собственные доктрины. Николай Павлович и не потерпел бы этого…»¹

Галльский петух оказался жадным и задиристым. А ещё, как любой петушок, французский не мог без курочек – богатых колоний. Аппетиты Франции существенно возросли, когда ей удалось отщипнуть от Турции жирный кусок – Алжир. На очереди оставалась Сирия. Но перед носом маячил русский медведь – ни себе, ни людям…

Путь в Сирию лежал через Палестину – извечный анклав религиозных противоречий. Палестина, начиная с VII века, находилась под властью турецкого султана; до этого христианские святыни контролировались Византией. Но… не Римом. В Оттоманской Порте проживало до 10 миллионов православных христиан и лишь пара-тройка тысяч католиков. Вполне понятно, что за турецкими православными стояла Россия, за католиками – пол-Европы. Став императором, Луи Наполеон задумал разорить весь этот «палестинский муравейник». Причём, опять же, на пустом месте.

Так, неожиданно был поднят вопрос о ключах: кто (православные или католики) должны были владеть ключами от Вифлеемской пещеры? Или: как следовало относиться православным к желанию французов поместить в церкви Рождества Христова серебряную звезду с гербом Франции? Да и вообще, кто должен ремонтировать купол храма Гроба Господня в Иерусалиме?.. Все эти и другие вопросы как-то враз оказались в центре религиозных споров…

«Весь этот восточный вопрос, возбуждающий столько шума, послужил правительству лишь средством расстроить континентальный союз, который в течение почти полувека парализовал Францию», – заявил впоследствии французский премьер-министр Друэн-де-Люис.

Чего же добивался Луи Наполеон? Ближневосточного раздрая. Хаос в этом регионе играл на руку французам: под шумок от Порты можно было отколоть очередной аппетитный кусочек, а заодно рассорить Россию с союзниками – с Англией и Австрией, чьи интересы в этом регионе расходились с интересами Николая I. Но и для российского императора ссора по поводу «святых мест» позволяла беспрепятственно выдвигать свои претензии – но не Франции, а Оттоманской Порте. Теперь Николай не только намекал турецкому султану о необходимости защиты прав православных церквей в Иерусалиме и Вифлееме, но и требовал от Турции официального признания России защитницей всех православных, проживавших под турецкой властью. Получалось, что Российская империя замахивалась на вмешательство во внутренние дела Оттоманской Порты.