Показание «чиновника не у дел 7-го класса» Охоцкого на вопрос следственной комиссии: «На кого он имеет подозрение и догадки в отравлении Казарского?»:
«…В особенности ни на кого; но купец Коренев… рассказывал, в присутствии аудитора Рубана, которому Петрушевский говорил, что Казарский отравлен в доме Тулубьева, и в доказательство ставил пятна на полу. Говорил это Петрушевский при бывшем у Рубана мичмане Ботове».
Иван Горбунов: «Купец Коренев показал, что он об отравлении Казарского слышал от Рубана. Рубан написал донос, а он, Коренев, подал его жандармскому полковнику Гофману, по его, полковника, просьбе.
От аптекаря Скорикова комиссия востребовала шестнадцать засвидетельствованных копий с рецептов, прописанных для Казарского доктором Петрушевским. Помощник генерал-штаб-доктора Ланга нашел, что рецепты прописаны по правилам рецептуры и содержат в себе средства противовоспалительные.
Протоирей Волошинский, напутствовавший покойного за несколько часов для его смерти св. Тайнами, показал, что во время отпевания на покойном не было «подобия человеческого». О неестественности смерти ничего не слыхал.
Комендант г. Николаева, ген. – майор Федоров, отнесся в комиссию, что он прибыл в квартиру Казарского тотчас после его смерти, застал там многих посетителей, в том числе чиновника Охоцкого и штаб-лекаря Петрушевского. На вопрос: «не должно ли тело обозреть анатомически?» доктор отвечал: «трупы вскрываются в таких только случаях, когда больной не был в лечении у медиков или же умер скоропостижно», и, вынув из бокового кармана журнал о болезни Казарского, сказал, что он будет доставлен по команде. Чиновник Охоцкий просил об опечатании бумаг покойного, что было сейчас же исполнено. Об анатомировании тела Охоцкий его не только не просил, но и не напоминал, и если бы представился малейший повод ко вскрытию – это и без Охоцкого было бы исполнено. Во время болезни комендант посещал покойного «вместе с другими особами, особенным дружеством его почтенными».
Предстал перед лицом комиссии чиновник Рубан, главный виновник всего этого следствия. Ему рассказал доктор Петрушевский о смерти Казарского почти дословно все то, что написано в его показании. Он этот рассказ, «без всякого намерения», передал купцу Кореневу, со своими соображениями, а тот родственнику Казарскому – чиновнику Охоцкому.
Комиссия задает ему вопрос: «составлял ли он записку для Коренева о неестественности смерти Казарского и при составлении оной какими убеждениями и доводами руководствовался?» Причем самою записку предложено ему представить на усмотрение комиссии.
Он, по просьбе купца Коренева, написал рассказ Петрушевского «в нескольких строках» и отдал ему. Для чего Кореневу нужна была эта записка – он не знает. Записка эта впоследствии была возвращена ему обратно и им «порвана, как ненужная». «В записке сей были помещены еще некоторые обстоятельства, сопровождавшиеся по слухам и общей народной молвой, ходившей по городу».
Комиссия задает ещё вопрос: «Почему, получив сведения о неестественной смерти Казарского, он не объявил тогда же правительству?»
«Объявление правительству будто бы о неестественной смерти он не сделал потому, что не смог ничего представить в доказательство».
Фельдшер, находившийся при больном, показал, что он не мог вставать с постели, кашлять, о причинах болезни и о самом существе оной он ни от кого не слыхал.
Обмывавшие тело матросы показали, что «во время такового обмывания лицо и тело Казарского были белы и чисты, без всяких знаковых изменений, кроме небольших пятен на груди от припущения пиявок»».
Из показаний частного пристава, титулярного советника Лазаревича:
«Слышал от Охоцкого. Он говорил сими словами: «Как он скоро испортился до такой степени, что ему сильно повредило глаза, и быть не может, что он умер своей смертию». Самая же сия молва происходила тогда и в народе. Об отравлении же, чтобы кто сие сделал преступление, он не слыхал, и ежели бы обстоятельство сие как либо ему было известно, то он бы, по обязанности своей, тотчас же донес по начальству. О рассказе и слухах он не доносил по начальству потому, что слухи сии неимоверные и рассказы были громко говорены и никто на них никакого внимания не обращал, следственно и он, как ни есть старший чиновник в полиции, молчал. Между прочим, купец Коренев ему говорил, что если коменданту угодно будет открыть причину смерти Казарского, то в этом нет никакой трудности: стоит только призвать в дом его каких-то двух женщин, которые приносили в дом генерала Тулубьева яд, и чрез тех женщин может все открыться»[53].
Из показаний Фирсова (он переписывал записку о неестественной смерти Казарского, составленную Рубаном): «Всех обстоятельств, какие в ней были изложены, не помнит; помнит только, что Казарский, бывши в каком-то доме, плевал на пол, так что пятна, хотя их и вытирали, были заметны на полу. Когда же тело Казарского находилось в гробу, то видели некоторые люди, в той записке означенные, которых он не упомнит, что волосы на голове облезли и были по телу пятна. Переписывал он записку в доме Коренева, в особой комнате, в которой находился Рубан и сам Коренев».
Коренев на вопрос: «Говорил ли он приставу Лазаревичу о каких-то женщинах, приносивших яд в дом ген. Тулубьева?» — отрекся: «Я сего не говорил и ни от кого не слыхал».
Чиновник Охоцкий на вопрос: «Так как ген. – майор Федоров отозвался, что свидетель ему ничего не говорил об анатомировании тела покойного, то может ли он доказать противное?» – показал: «Это было так, как объяснил комендант».
Комендант г. Николаева генерал-майор Фёдоров на вопрос: «В каком состоянии и изменении находилось тело и лицо покойного при выносе в церковь и при погребении? – показал:
«Я видел Казарского через час времени по смерти его, совершенно обнажённым, и принимал участие в обмывании его. Тело было чисто, на подошвах ног еще осталась горчица[54]. При мне же он был одет в мундир. На другой день смерти, 17 июня, я несколько раз подходил к гробу и видел лицо уже несколько изменившимся, а при выносе тела, 18-го июня, распоряжался парадом и находясь при гробе, я заметил, что лицо Казарского еще более изменилось, впрочем так, как у всякого человека, умершего в такое жаркое время».
Друзья покойного – отставной полковник Скорабелли и капитан-лейтенант Кузнецов – отозвались, что они о смерти Казарского не слыхали ничего, что могло бы дать повод к сомнительным размышлениям.
Помимо этого, капитан-лейтенант Кузнецов передал в следственную комиссию письмо к нему Казарского, полученное им незадолго до смерти (13-го июня):
«Любезнейший друг, Александр Дмитриевич! Действие холодной ванны, в которую меня сегодня повергли, вполне соответствовало моему ожиданию. Все боли и страдания до нынешнего дня мною испытанные, сегодня поразили меня адскими муками и хотя благоразумные правила медицины принимают к укрощению в оных меры и кровь моя вновь точилась вместе с мушками, испариной и горчицей, но я ни на кого не сержусь и рад хотя ночь останусь в покое. А как ночь эта, при моей слабости, конечно, будет стоить доброго года, а за год никто не ручается, то я и сообщаю тебе, любезный друг, Александр Дмитриевич, не жалобу, а просьбу – передать мое положение г. Проуту, если он, на мое счастье, прибудет с графом Михаилом Семеновичем, и тогда прибавь свою просьбу, чтобы он навестил меня. Преданный тебе друг, Александр Казарский».
Иван Горбунов: «Причетники Николаевской соборной адмиралтейской церкви – стихарный дьячок Иван Тарсинский, дьячки – Василий Иванов и Лев Михайловский показали, что они «читали псалтырь над покойным и при погребении находились. Знаков особенных на нем не заметили. В день погребения тело сильно разложилось. В народе же хотя и носилась молва о ненатуральной смерти Казарского, но как сие казалось для них весьма темно и совсем непонятно и, не имея к тому никакой надобности, на таковыя разглагольствования совсем внимания не обращали».
Духовенство церквей г. Николаева, присутствовавшее при погребении покойного, показало, что «тело подверглось сильному разложению, но о неестественной смерти они ни от кого не слыхали», а дьякон Василий Михайловский отписал: «Я оную не заметил и показать ни на кого не могу»».
Следственная комиссия постановила:
«Сделать химическое исследование пятен, оставшихся на полу в квартире доктора Петрушевского и, наконец, произвести вскрытие тела покойного».
Результат химического исследования стружек, снятых с пола крыльца в доме Петрушевского: «Реагенция никакого действия на стружки не оказывала, при самом тщательном исследовании».
Дабы окончательно развеять витавшие по городу слухи о неестественной смерти флигель-адъютанта, следственная комиссия постановила, как уже было сказано, произвести эксгумацию трупа.
Иван Горбунов: «15-ноября 1833 года в час по полудни (ровно через пять месяцев после смерти), гроб был вскрыт, в присутствии городского врача, главного доктора Черноморского флота, полицейского чиновника и двух протоиереев, «остатки внутренностей» вынуты и отправлены в казенную аптеку и там, в течение двух дней, в присутствии члена комиссии флигель-адъютанта Миллера, помощника генерал-штаб-доктора Ланга, главного доктора черноморского флота Врачко, городового врача Павловского, провизоров – Макарова и Гейне, при полицейском приставе Абдулове – подвергались химическому разложению, «при каковом исследовании ничего ядовитого и доказывающего отравления не оказалось».
