Свидетелю, пишет Иван Горбунов, было предъявлено письмо, писанное им к денщику кап. – лейтенанта Веселаго, следующего содержания: «Из глубины моего сердца, любезный благоприятель Петр Иванович, уведомляю вас об своем несчастии, что которая вам уже давно извесна, а меня оставляют в г. Николаеве, то прошу вас попросите сваво барина Осипа Ивановича, чтобы он меня потребовал, а то никаким случаем не могу более кого просить, для того меня не отпускают, что барин помер коротка и того что мне приказывал при последнем конце своей смерти, для того меня не отпущают, боятца, чтобы я не рассказал чего нибуть».
Когда Борисову был задан вопрос: «Что именно Казарский приказывал при конце жизни?» – тот отвечал, что «это письмо, по безграмотству его, писано вестовым 33 экип. без всякого намерения, об опасениях и сведениях на счет смерти и приказания Казарского, «ибо Казарский при конце смерти» ему ничего не приказывал».
Из этих показаний видно, что больного навещали знакомые и главные люди города – комендант Николаева генерал-майор Фёдоров, и «главный отравитель» (если следовать логике некоторых авторов) адмирал Грейг.
И ещё. Как выясняется, Казарский жаловался не только на левый бок, но и на левое плечо. Для информации: при пневмонии могут иметь место так называемые иррадиирующие боли (то есть отдающие в ту или иную область); иногда при патологии лёгких встречается иррадиация в область плечевого сустава и руку.
Из показаний денщика Казарского Борисова:
«…Находился при обмывании тела покойного, которое не представляло никаких знаков изменения; во время же похорон, не третий день, оно сильно изменилось. О неестественной смерти Казарского ничего не знает, никто о том не говорил и ни от кого не слышал, кроме слов, произнесенных самим Казарским за три дня до смерти. После принятой им поутру ванны он потребовал белье и образ Спасителя и сказал: «Бог меня спасал в больших опасностях, а теперь убили вот где, неизвестно за что»».
О посмертном изменении тела усопшего перед погребением нам уже известно. Читатель же наверняка обратил внимание на слова Казарского перед смертью: «Бог меня спасал в больших опасностях, а теперь убили вот где, неизвестно за что».
Ещё раз озвучу своё мнение: во время своей поездки в Николаев флигель-адъютант Казарский, зная истинные масштабы хищений на Черноморском флоте и представляя, с чем ему вследствие этого придётся столкнуться, находился в сильной тревоге. Он опасался не только за успех возложенной на него миссии, но и за свою жизнь. И был готов к тому, что на его жизнь будет осуществлено покушение. Постепенно эта боязнь превратилась в некую манию. Александр Иванович был одержим боязнью быть отравленным. И допускал любой финал своей миссии – в том числе, самый неблагоприятный…
Из показаний доктора Петрушевского, штаб-лекаря Николаевского морского госпиталя:
«Флигель-адъютант Казарский 27-го июня[52]жаловался, что он страдает болью в груди. 31-го числа был у него с полковником Скорабелли в бане, а 9-го июня приехал к нему и объявил, что Одесское мороженое наделало ему беды, и просил медицинской помощи. Он жаловался на усталость, на острую колику и боль в груди, чувствовал то озноб, то жар, дыхание имел трудное. 10-го июня он нашел больного лежащим в постели. Для отвращения воспалительного состояния было поставлено на грудь 20 пиявок и назначены прохлаждающие лекарства. В последнее время открыта была кровь из обеих рук и положена между лопатками шпанская мушка. Но все эти способы оставались тщетными».
Далее доктору Петрушевскому был задан вопрос: не говорил ли Казарский об отравлении его ядом? Свидетель отвечал: «9-го июня Казарский говорил, что в этот день обедал у г. Тулубьева, много ел и пил и оттого чувствует себя хуже. Об отравлении ни до, ни после болезни ничего не говорил; но, живя в трактире, имел сомнение и недоверчивость ко всем, говоря: «я боюсь, чтобы меня здесь не отравили». На консилиуме врачи заключили, что покойный был одержим воспалением в груди (pneumonia), сомнительных признаков отравления никто не видел, а потому и анатомирования произведено не было. После свидетель слышал разговоры Охоцкого об отравлении ядом Казарского, но не мог с ним согласиться, не имея никакого к сему повода, и никому о неестественной смерти покойного не сообщал».
Ещё один вопрос: «Не рассказывал ли он кому-нибудь, что Казарский, приехавши к нему просить о помощи, объявил, что после обеда в тот день у вдовы капитан-командора Михайлова, выпивши кофе, чувствует в себе действие яда, и, сидя у него на крыльце, беспрестанно плевал, и пятна, сделавшиеся оттого на полу, были впоследствии вымываемы три раза, но остались черными, и что когда он посетил его и нашел в постели, то больной бросился к зеркалу и, осматривая у себя зубы, рот и пальцы, повторял: «Так, так, во мне яд! Спасайте меня и требуйте в вознаграждение что вам угодно, я все имею от милостивейшего государя, мне нужно пожить».
Доктор Петрушевский: «…Ни о вдове Михайловой, ни о случае с кофе от Казарского не слыхал и никому о том не рассказывал, равно не рассказывал никому и того, что Казарский, сидя у него на крыльце, беспрестанно плевал и что пятна, оставшиеся от того на полу, были вымываемы три раза и остались черными».
Потом пояснил: «Когда Охоцкий ему недавно рассказывал, что он имеет сомнение об отравлении Казарского, то он ему сказал: я этого не заметил, а заметил один раз, что пятна на галерее оставались долго после того, как в первый раз был у него Казарский, но этого он не может назвать признаком яда. А действительно: на второй день посещения им Казарского больной вставал к зеркалу, смотрел на язык, на ногти; но это была его всегдашняя привычка, и когда он спрашивал, для чего он это делает, пациент отвечал: я так хочу. О яде же никогда ничего не говорил, просил только, чтобы делать ему пособие решительно. Об отравлении его он тоже не объявлял, чего и он, доктор, никому не рассказывал».
Иван Горбунов: «Далее из показаний доктора видно, что за день до смерти Казарский отдал ему ключи от чемодана и от шкатулки, также часы, лежавшие во время болезни на столе, которые после смерти сданы им в комиссию, производившую опись имущества. Других распоряжений об имении своем он не делал. При посещении больного адмиралом Грейгом доктор присутствовал два раза и оба раза больной ничего не говорил адмиралу о своей болезни и сомнении отравить его. Посещал его также генерал-адъютант Колзаков, которому он говорил, что после пиявок чувствует облегчение и надеется через неделю быть в Севастополе. В продолжении болезни «Казарский был всегда в таком сомнении», что когда подавали ему чай и два раза бульон из трактира, то он не употреблял его до тех пор, пока доктор не попробует, и он должен был ходить в кухню приказывать хозяйке самой готовить бульон, сам приносил его и в присутствии больного пробовал».
Показания штаб-лекаря Николаевского морского госпиталя Петрушевского во всей этой истории – ключевые. Из них мы узнаём, что Казарский был болен уже с конца мая. После того как флигель-адъютант вместе с приятелями – доктором Петрушевским и полковником Скорабелли – сходил в баню, ему стало хуже. Приехав 9-го июня к Петрушевскому, больной объявил ему, «что Одесское мороженое наделало ему беды, и просил медицинской помощи». Жалобы, которые предъявлял пациент, характерны для серьёзной патологии дыхательной системы: усталость, быстрая утомляемость, колющие боли в груди, неприятное чувство, когда то бросает в жар, то начинается озноб. Однако, надо думать, от доктора не укрылось главное: у больного появился опасный признак пневмонии – затруднённое дыхание. 10-го июня Казарский слёг. Доктор Петрушевский начинает проводить лечение (к сожалению, кровопусканий, пиявок и «прохлаждающих» лекарств в данном случае было явно недостаточно).
Кроме того, в показаниях доктора имеют место важные слова: «живя в трактире, имел сомнение и недоверчивость ко всем, говоря: «я боюсь, чтобы меня здесь не отравили»… В продолжении болезни «Казарский был всегда в таком сомнении», что когда подавали ему чай и два раза бульон из трактира, то он не употреблял его до тех пор, пока доктор не попробует, и он должен был ходить в кухню приказывать хозяйке самой готовить бульон, сам приносил его и в присутствии больного пробовал».
Повторюсь в который раз: флигель-адъютант Казарский был одержим боязнью быть отравленным.
Показания доктора Певницкого лишь дополняют рассказанное его коллегой, и он впервые озвучивает диагноз: «Казарский говорил… при докторе Петрушевском, что он, после сильного дождя, случившегося за несколько дней до его болезни, бывши в большом поту, прохаживался по бульвару, и с того времени начал чувствовать боль. Болезнь была… воспаление легких».
Старший доктор морских госпиталей Врачко показал: «…Навещал больного, который о подозрении в отравлении себя ничего не говорил, ни малейшего признака отравления на больном не заметил. Способ лечения больного доктором Петрушевским признал рациональным и по смерти рапортовал по начальству, что «флигель-адъютант Казарский умер от нервной горячки, в последствие прошедшей воспалительной болезни»».
Горбунов: «Старший доктор Николаевского морского госпиталя Летниковский показал согласно со своими коллегами».
