Колесо закрутилось! Шум, поднятый николаевцами вокруг смерти Казарского, докатился до столицы.
8 октября 1833 года шеф корпуса жандармов Александр Бенкендорф[48] передаёт императору записку следующего содержания:
«Дядя Казарского Моцкевич, умирая, оставил ему шкатулку с 70 тыс. рублей, которая при смерти разграблена при большом участии николаевского полицмейстера Автомонова. Назначено следствие, и Казарский неоднократно говорил, что постарается непременно открыть виновных. Автомонов был в связи с женой капитан-командора Михайловой, женщиной распутной и предприимчивого характера; у нее главной приятельницей была некая Роза Ивановна, состоявшая в коротких отношениях с женой одного аптекаря. Казарский после обеда у Михайловой, выпивши чашку кофе, почувствовал в себе действие яда и обратился к штаб-лекарю Петрушевскому, который объяснил, что Казарский беспрестанно плевал и оттого образовались на полу черные пятна, которые три раза были смываемы, но остались черными. Когда Казарский умер, то тело его было черно, как уголь, голова и грудь необыкновенным образом раздулись, лицо обвалилось, волосы на голове облезли, глаза лопнули и ноги по ступни отвалились в гробу. Все это произошло менее чем в двое суток. Назначенное Грейгом следствие ничего не открыло, другое следствие также ничего хорошего не обещает, ибо Автомонов – ближайший родственник генерал-адъютанта Лазарева»4.
Записка Бенкендорфа Николая Павловича повергла в ужас. И это не пустые слова. Поверх докладной император наложил резолюцию: «Меншикову. Поручаю вам лично, но возлагаю на вашу совесть открыть лично истину по прибытии в Николаев. Слишком ужасно. Николай»5.
Вскоре по Высочайшему повелению была назначена следственная комиссия под председательством начальника штаба Черноморского флота и портов, из членов – флигель-адъютанта Миллера и помощника флота, генерал-штаб доктора Ланга[49].
И в этой связи, дорогой читатель, мне хотелось бы отметить следующее: высокопрофессиональную работу следственной комиссии, которая показала действия высочайшего уровня. Были не только опрошены ключевые в этом деле лица, но и проведена эксгумация тела умершего[50]. Комиссия работала всего неделю, с 9 по 16 ноября 1833 года, но сделано было немало. В любом случае точки над «i» были расставлены.
Горбунов: «В первом своем задании она [комиссия] постановила:
1) Отобрать сведения от находящихся в Николаеве родственников покойного: о времени начала и продолжения болезни, о замеченных ими припадках и отзывах самого покойного во время оной, о сомнении их на счет неестественной смерти, если они таковые имели или имеют, и о доводах, на коих они свое сомнение утверждают, о принятых ими мерах к пользованию, о лицах, пользовавших болезнь, об аптеках, откуда браты лекарства, о людях, кто за ними ходил, о людях, кои при покойных находились во время болезни и по смерти до погребения, об обмывальщице тела, о времени и месте погребения тела, о лицах, посещавших покойного во время болезни.
2) Под присягою и священническим увещанием допросить денщика покойного: где Казарский в тот день был, когда начал страдать болезнью, в какое время и от кого пришел домой, какие чувствовал тогда припадки, не объявлял ли ему чего о причине своей болезни, не ходил ли после того куда или к кому из квартиры, не произносил ли во время болезни каких жалоб, не было ли в прислуге, во время болезни, каких посторонних людей?
3) От посещавших Казарского во время болезни знакомых его взять сведения, не объявлял ли он им какого подозрения на счет болезни и не было ли слухов об отравлении?
4) Истребовать посредством вопросных пунктов от штаб-лекаря Петрушевского, который состоял с покойным в дружеских связях и лечил его во время болезни, историческое описание болезни, с означением употреблявшихся врачебных пособий, образа жизни, предшествовавшего болезни, последствий во время лечения и в особенности тех признаков, кои очевидны были, как во время болезненного состояния, так и по смерти, и отобрать при том от него сведения: когда именно приходил к нему Казарский просить о помощи и не говорил ли об отравлении? При обыкновенном спросе о причине болезни, не объявлял ли Казарский, где он в тот день был, когда почувствовал болезнь, и тогдашнем употреблении пищи? Не было ли тогда в самом деле признаков, похожих на отравление? Приглашал ли он, Петрушевский, кого из медицинских чиновников к совещанию? Сделал ли он консилиум со старшими докторами и при необнаружении точных причин болезни, почему не сделал анатомирования? Какие и в какое течение времени оказались на теле Казарского повреждения?
5) Рассмотреть в аптеках все рецепты лекарств, коими был пользован Казарский.
6) От священника, исполнявшего при Казарском духовные обязанности, потребовать отзыв, в каком он состоянии видел Казарского перед смертью и после оной».
Для сведения: большинство авторов твердят одно и то же – о якобы поверхностном расследовании смерти флигель-адъютанта Казарского. Оставим этих «исследователей» при своём мнении…
Горбунов: «Флигель-адъютант Казарский заболел в квартире при ресторации Романовского 9-го числа июня, жаловался Охотскому на боль в груди и при нем уехал к доктору Петрушевскому. На другой день Охотский навестил его и застал принимающим лекарство. Больной сказал ему, что у него воспаление в груди в левом боку. Грудь его была в ранах от пиявок. Лечение продолжал доктор Петрушевский. 15 июня Казарский перевезен был в дом Охотского, где на другой день, в 7 часов пополудни, скончался. Свидетелю Казарский о причине своей болезни не говорил, жаловался только, когда 13 июня, после ванны, ему было сделано кровопускание и положена мушка, «что убили меня здесь, убили, даром убили». Несмотря на просьбы свидетеля пригласить других медицинских чиновников, доктор Петрушевский не соглашался, сообщил доктору Врачко об опасной болезни Казарского и просил о прикомандировании двух фельдшеров. 14-го июня был консилиум, состоявший из врачей Петрушевского, Врачко и Певницкого. Лекарства брали из вольных аптек, посылал за ними сам Петрушевский».
Что мы видим из показаний родственника умершего, Василия Охоцкого: во-первых, тот подтверждает, что Казарский заболел задолго до кончины; жаловался на боли в груди и в левом боку. Мало того, Александр Иванович находился под медицинским наблюдением доктора Петрушевского, получал назначенное врачом лечение. О болезни флигель-адъютанта д-р Петрушевский сообщил по инстанции вышестоящему начальнику – доктору Врачко[51]. 13-го июня Охоцкий забирает со съёмной квартиры тяжелобольного Казарского к себе домой. Там, судя по рассказу Охоцкого, у постели флигель-адъютанта дежурят двое фельдшеров. 14-го числа назначается врачебный консилиум, состоявший из врачей Петрушевского, Врачко и Певницкого. Лекарства для больного отпускались из так называемых вольных аптек, куда посылал за ними сам Петрушевский.
Вкратце резюмируем. При диагностировании у пациента острой левосторонней пневмонии (и в этом не приходится сомневаться) лечащий врач Петрушевский сделал всё от него зависящее, а именно: проводил принятое в те годы консервативное лечение (кровопускания, гирудотерапия, шпанские «мушки» и даже водная ванна!), оповестил о болезни флигель-адъютанта вышестоящее начальство, организовал созыв врачебного консилиума. Другое дело, что в первой половине позапрошлого века смертность от заболеваний дыхательной системы (туберкулёз, пневмония, плеврит), при отсутствии антибиотиков и сульфаниламидов, была одна из самых высоких.
Из показаний Охоцкого: «Тело сильно разложилось, «осталось только подобие образа человеческого». Во время отпевания свидетель обратился к коменданту генерал-майору Федорову с просьбой об освидетельствовании тела «от какой болезни или лекарства могли последовать такие необыкновенные знаки?» Комендант отозвался, что при докладе им г. адмиралу Грейгу об анатомировании – отказано, «потому что нет закона бывших больными более трех дней анатомировать»».
Таким образом, уверенные в своём посмертном диагнозе, доктора доложили адмиралу Грейгу, что вскрытие тела бессмысленно: смерть Казарского не являлась скоропостижной, он получал врачебное лечение в течение недели. Ничего удивительного, что Главный командир Черноморского флота и портов отказал коменданту города Николаева в патологоанатомическом исследовании.
Надеюсь, пока читателю всё ясно и понятно.
А следственная комиссия продолжает свою работу.
Допрашивается денщик Казарского – матрос Василий Борисов.
Он показал: «Где был в день начала болезни флигель-адъютант Казарский – не знает. Приехал домой в четвертом часу после обеда, чувствовал боль в плече и руке, на которую и жаловался, и в шестом часу поехал к доктору Петрушевскому «для получения помощи, не произнося ни на кого жалоб по предмету болезни». Во время болезни, кроме медицинских чиновников и родственников, наиболее навещали покойного адъютант адмирала Грейга, кап. – лейт. Кузнецов, и отставной полковник Скорабелли. Был также один раз, в начале болезни, комендант города, ген. – майор Федоров, и в последние два дня адмирал Грейг. Больной страдал левым плечом и боком, чувствовал колотье. В этих припадках ему ставили на левый бок пиявки, два раза пускали кровь из руки, и между плеч была положена шпанская мушка».
