Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 12)

Как бы то ни было, с некоторых пор флотские флигель-адъютанты стали своего рода зорким «государевым оком» как на Балтийском, так и на Чёрном морях, не говоря уж о флотилиях – таких, как Дунайская и Каспийская. В 1832 году Казарский инспектирует Казанское адмиралтейство; ревизирует несколько губерний. Далее Николай I отправляет его на Север, с целью, как сейчас бы сказали, произвести мониторинг по вопросу организации водного пути из Белого моря до Онеги.

Известно, например, что Александр Иванович принимал участие в работе комиссии, занимавшейся расследованием деятельности Севастопольского порта. Причиной создания комиссии (под председательством контр-адмирала Беллинсгаузена) послужил доклад флигель-адъютанта Римского-Корсакова о злоупотреблениях в Севастополе. В результате, Николай I повелел произвести общую ревизию порта.

Следует заметить, доносы о злоупотреблениях приходили отовсюду. «Крадут», – так отвечал Карамзин на вопрос: как дела в России? Несколько по-другому смотрел на проблему генерал-интендант Российского флота вице-адмирал Головнин[42]. Он писал: «О злоупотреблениях в Морском ведомстве существующих. Оные суть трёх родов: 1) злоупотребления необходимые; 2) злоупотребления неизбежные; 3) злоупотребления тонкие, то есть обдуманные и в систему приведённые».

Адмирал Головнин, помимо прочего, резко критиковал бюрократическую машину Адмиралтейства, зачастую закрывавшую глаза на явные злоупотребления и в то же время бездумно занимавшуюся «мышиной вознёй» по пустякам. И всегда приводил в пример так называемое «дело о лопате»: «Адмиралтейств Коллегия по выслушивании рапорта о приёме на щет казны молота и крюка, стоящих 40 копеек, приказали: дать знать Исполнительной Экспедиции, что на испрашивания ею сим рапортом принятию на щет казны показанных молота и крюка опущенных по нечаянности в воду, стоящих 40 копеек, Коллегия согласна»¹⁷.

Дмитрий Завалишин, к слову, даёт интересную характеристику самому генерал-интенданту Головнину, уверяя, что тот в бытность свою флотским офицером сильно симпатизировал декабристам: «…Адмирал Головнин был также из числа тех, которые ускользнули от исследований комитета, хотя и принадлежал к числу членов тайного общества, готовых на самые решительные меры. По показанию Лунина, это именно Головнин предлагал пожертвовал собою, чтобы потопить или взорвать на воздух государя и его свиту при посещении какого-нибудь корабля»¹⁸.

Впрочем, с серьёзными злоупотреблениями следовало и бороться серьёзно.

Вот, например, как обстояли дела на Балтийском флоте. Сенатор Фишер пишет: «По доносу, что в Кронштадте разворовано всё – и экипажеские магазины, и госпитали, и пожарная команда, – послали генерала Перовского[43]на следствие; в это время госпиталь заключил договор о покупке белья, между тем как там хранился целый комплект. Его выводили на свет как новый, по уплате подрядчику денег вновь запирали в цейхгауз, и на следующий год опять представляли в качестве новой поставки. Когда узнали, что едет Перовский, стали жечь это бельё, жгли несколько дней с утра до вечера, и всё-таки Перовский застал ещё corpus delicti[44], объект преступления»¹⁹.

О времена, о нравы!..

…Александр Казарский отправлялся в Николаев не без волнения. Во-первых, он хорошо знал и Черноморский флот, воспитавший его, и город Николаев, где прошла нелёгкая морская юность. Знал он и адмирала Грейга, да и его жену, «блистательную Юлию», причём – не понаслышке. По крайней мере, нравы, царившие вокруг этого семейства, Казарскому были хорошо известны.

Но было и второе обстоятельство: в этот раз он приехал сюда не просто так, а с особой миссией, возложенной на него самим императором. Как докладывали, на Черноморском флоте, с попустительства адмирала Грейга, творились форменные безобразия; казнокрадство достигло невиданных масштабов… непробиваемая коррупция… Снятие Грейга со своего поста являлось делом ближайшего будущего, тем более что уже имелся достойный кандидат на это место – контр-адмирал Лазарев. Но сейчас вновь назначенный начальником штаба флота Лазарев был не в силах даже сформировать небольшую эскадру для отправки на Босфор – обер-интендант Критский буквально взбеленился, не желая выделить и копейку для дополнительного ремонта кораблей. И это несмотря на особые полномочия, данные Лазареву Государем! С чего бы вдруг? Уж не потому ли, что у контр-адмирала Критского оказалось рыльце в пушку?..

Вообще, флигель-адъютант Казарский был откомандирован на Черноморский флот для содействия в организации отправки к Босфору Черноморской эскадры, то есть в помощь контр-адмиралу Лазареву. Но это – для всех, официально. Но было и неофициальное поручение лично от императора Николая: произвести тщательную ревизию тыловых служб флота, в том числе – разобраться с частными поставками строительного леса, хлеба, металлов, текстиля, медикаментов и пр. Таким образом, разобраться с коррупцией.

По прибытии на место Казарский быстро сошёлся с адмиралом Лазаревым, и уже 13 марта 1833 года он отправил в Петербург депешу следующего содержания:

«При перевозке с берега войск и тяжестей не произошло ни малейшей потери, хотя корабли стояли в открытом море верстах в 3,5 от берега и не употреблено других гребных судов, кроме принадлежащих Черноморской эскадре»²⁰.

Но оставалось главное – масштабная ревизия.

В этот раз, подъезжая к городу своей юности – Николаеву, – Казарский был несколько мрачен. Ему не давали покоя мысли о давнишнем приятеле, правда, ныне покойном: о Карлуше Дале. Это был славный и умный парень, страстно увлекавшийся астрономией. А потом Карл внезапно умер, в свои-то двадцать шесть. Там же, в Николаеве, где они когда-то познакомились и неплохо проводили время – Карл, его брат Владимир[45] и Казарский. После смерти Карлуши его безутешная мать, как рассказывали люди, всё время повторяла:

– Они его отравили… отравили!

Кто «они» и почему именно «отравили», – тогда, пять лет назад, подобных вопросов никто не задавал. Сейчас же Казарскому это вспоминалось всё чаще и чаще…

Дали появились в Николаеве в 1805 году, приехав туда из местечка Луганский Завод (Луганск, Малороссия); ещё до переезда в семье родились два старших сына – Владимир и Карл (позже появились ещё два сына: Лев и Павел). Глава семьи, Иван Матвеевич, служил в Николаеве главным доктором Черноморского флота и портов, здесь же и умер в октябре 1821 года, на 57-м году жизни, оставив на попечение вдовы шестерых детей.

Закончив Морской кадетский корпус гардемаринами, братья Дали, став мичманами, продолжили службу на Черноморском флоте; плавали на различных кораблях, в частности – на фрегате «Флора». Старшего, Владимира, больше занимала литература – стихи, «пиесы» и водевили; младший, Карл, был увлечён астрономией. Именно проба пера ввергла Владимира Даля в пренеприятнейшую историю, напрямую связанную с адмиралом Грейгом и его «женой».

При поступлении в 1841 году Даля на службу в Министерство внутренних дел он так объяснял случившееся с ним без малого двадцать лет назад: «В Николаеве написал я не пасквиль, а шесть или восемь стишков, относившихся до тамошних городских властей, но тут не было ни одного имени, никто не был назван, и стихи ни в коем смысле не касались правительства…»

В своих невинных, на первый взгляд, водевилях и «пиесках» Даль чаще всего высмеивал военный быт и службу, но иногда отражал и жизнь горожан – простых и не совсем. На опусы мичмана начальство смотрело сквозь пальцы, тем более что вреда от них, в общем-то, никому не было. И так продолжалось до поры до времени…

Аккурат до 20 апреля 1823 года, когда весь Николаев оказался буквально взбудоражен: какие-то злоумышленники ночью расклеили некий пасквиль, в котором бросались нелицеприятные намёки на местное начальство – в частности, на адмирала Грейга и его гражданскую жену! Несмотря на то что полиция среагировала быстро, успев сорвать большую часть «стишков», сути это не меняло: во-первых, многие горожане успели их прочесть; а во-вторых, хулиган, написавший пасквиль, должен был быть привлечён к ответу. Последнего долго искать не пришлось, ведь самый известный в городе «сочинитель», как знал каждый, был мичман Даль.

В доме Даля полиция произвела обыск, в результате которого был обнаружен не только список (копия) с расклеенного пасквиля, но и новый, ещё «более ужасный», чем первый. Правда, в процессе дознания полиция допустила серьёзные нарушения: сам Даль при обыске не присутствовал, не было и понятых. (Позже эти обстоятельства позволят Владимиру Далю опротестовать приговор.)

Текст пасквиля (стихотворение называлось «С дозволения начальства»), обнаруженный писателем Юрием Крючковым в «Деле 28-го флотского экипажа о мичмане Дале 1-м, сужденном в сочинении пасквилей», звучал так:

«С дозволения начальства Профессор Мараки сим объявляет, Что он бесподобный содержит трактир, Причем всенароднейше напоминает Он сброду, носящему флотский мундир, Что теща его есть давно уж подруга Той польки, что годика три назад Приехала, взявши какой-то подряд. Затем он советует жителям Буга, Как надо почаще его навещать, Иначе он всем, что есть свято клянется, Подрядчица скоро до них доберется».

Для полного понимания: профессор Александр Данжело Мараки являлся губернским секретарём, преподавал итальянский язык в штурманской роте; «полька» – не кто иная, как коварная дочь трактирщика Лия-Юлия, обворожившая Самого – Главного командира Черноморского флота и портов, военного губернатора Николаева и Севастополя, вице-адмирала Алексея Грейга. По всему выходило, что именно против этой женщины и был направлен анонимный пасквиль. Однако мичман Даль на следствии заявит, что пасквиля не писал; относительно второго стишка, найденного у него в письменном столе, объявит: написал якобы в защиту г-на Мараки.