Виктор Ремизов – Кетанда (страница 3)

Отец встал и пошел по тропинке.

– Ты куда? – зашептал Витька.

– Сейчас, – ответил отец не оборачиваясь.

Витька стал внимательно смотреть на донки. Было бы хорошо, если бы клюнуло, пока отца не было. Сам бы вытащил. Донки молчали. Маленькие колокольчики, подвязанные к лескам, поблескивали на солнце и чуть покачивались, но не звенели.

Неподалеку у камышей плеснулась крупная рыба, потом еще раз. Витька осторожно поднялся и побежал за отцом. Надо было сказать про большую рыбу.

Отец сидел на соседнем рыбацком местечке, курил и смотрел под ноги.

– Ты чего? – заговорил Витька растерянно. – Тебе у нас не нравится?

Отец улыбнулся через силу, притянул его к себе.

– Ты что? – Витька, отстраняясь, внимательно рассматривал отца: глаза улыбались, но грустно-грустно, Витька никогда такого не видел. – По маме соскучился?

– Ничего, – отец вздохнул. – Я в детстве рыбачил на такой же речке. Иногда с отцом. Но я его плохо помню. Помню, он строгий был.

– Ты тоже строгий!

– Я?!

– Конечно! – удивился Витька, что отец этого не знает.

Они глядели друг на друга. Нежно. Жалели друг друга. Только разная это была жалость. Витька просто любил, а отец… тоже, конечно, любил. В том-то и дело. И от этого ему было совсем плохо. А Витьке – нет. Витьке не могло быть плохо, если отец был рядом.

Нежный, но настойчивый звон заставил их очнуться. Они прислушались, удивляясь странному металлическому переливу, стелющемуся по реке, но вдруг заторопились разом и наперегонки бросились к донкам. Одна из них была сорвана, и колокольчик полз к воде.

– Подсекай, – показывал отец, размахивая рукой.

Витька схватил леску и почувствовал, как его прямо потащило в воду.

– Ух-х! – Он вцепился двумя руками, глаза были полны ужаса и счастья. Был бы он один, по-настоящему испугался бы.

– Большая?!

– Ой!!!

– Тащи!

Это был огромный язь. Красноперый и черноспинный, желтым серебром заходил, завозился у самого берега, на песчаную мель уже подтащил его Витька. Отец шагнул в воду, чтобы помочь руками, язь отчаянно рванулся и оборвал крючок. И медленно шевеля плавниками, поплыл в глубину. Отец растерянно смотрел ему вслед, а Витька не выдержал. Он продолжал вытягивать леску, на которой уже ничего не было, и громко ревел. Слезы текли по щекам, он вытирал их и все смотрел в глубину. И столько горя было в его глазах, что отец невольно рассмеялся и прижал его к себе.

– А-а! Ы-ы! – не унимался Витька, вздрагивая всем телом.

– Ну-ну! – Отец большой рукой гладил его худенькие лопатки и ежик на затылке. – Не реви, еще поймаем!

– Не пой-май-ем! – тер Витька слезы. – Такого уже н-нет…

– Вот сейчас увидишь. – Отец достал коробку и стал привязывать новый крючок.

Витька потихоньку успокаивался. Сидел на бревнышке и иногда судорожно вздыхал, глядя на песчаное дно, уходящее в зеленую глубину. Потом вдруг сказал тихо и решительно:

– Ну и пусть. Там ему лучше!

Отец удивленно и даже тревожно посмотрел на сына.

– Там он плавает. Видел, какой он прекрасный! – У него снова набухли глаза, вздохнул тяжело и прерывисто. – Жалко, деду не показали. Дед говорит, что ты подлец. Вот показали бы… узнал бы тогда!

К обеду солнце разошлось. Палило нещадно. Они сидели в тени старой, с неохватным стволом ветлы, и все равно было жарко. Витька то и дело купался. Это, конечно, пугало рыбу, но в садке у них уже плавало два хороших подлещика, несколько плотвиц и с десяток окуней. Столько Витька никогда не ловил. Жалко, что Колтуша заболел, а то бы и он посмотрел.

Уху стали варить. Витька бегал за дровами, помогал рыбу чистить, рассказывал отцу, как надо жарить пескарей на прутике.

Потом ели. Никогда Витька такой ухи не ел. Два раза добавки просил и объелся.

Рыба уже давно не клевала. Ни на донки, ни на удочки. И они стали собираться.

Витька шел по лесной дороге, мысленно разговаривая с Колтушей. Рассказывал, как забрасывать донки, как варить уху. Предлагал всегда брать с собой котелок. Но Колтуша заспорил: кто его будет нести? Витька сначала сказал, что он, но это было несправедливо, и они решили, что по очереди. Он отстал от отца. Шел, размахивая руками.

– Ты с кем там воюешь? – остановился отец.

– Ни с кем… – взял Витька его за руку. – А ты когда уедешь?

Отец должен был ответить «завтра», потому что на послезавтра у него уже были совсем другие билеты. Два. Прижавшись друг к другу, они лежали сейчас, вложенные в обложку паспорта. Но он молчал. Глянул мельком в темные Витькины глазки и совсем ушел в свои мысли. Дорога пылила. В рюкзаке за спиной о пустой котелок позвякивали ложки.

Он думал, что у него есть выбор. Что надо просто взять себя в руки и поставить точку… как-то так сделать, чтобы никто не пострадал. Он конструировал внутри себя что-то такое… какой-то такой мир, который бы всех устроил.

Выбора не было. Все было устроено давно и правильно, и не в его власти было это переустраивать. Мысль эта, от которой он собирался отказаться, спокойно превращала все его конструкции в труху, и только маленькая Витькина ладошка в его ладони имела незыблемый и ясный смысл.

Отец остановился. Прикурил сигарету.

– Я тебе все снасти оставлю. Сам будешь ловить. С Колтушей.

– Все?!

– Все, – ответил отец уверенно и даже как будто весело.

– И котелок?

– И котелок!

Витька помолчал, разглядывая отца.

– И ножичек перочинный? – спросил осторожно.

Отец остановился, снял рюкзак, достал из карманчика ножик и протянул его Витьке. Ручка была темно-синяя. Перламутровая.

– Держи!

Витька глазам своим не верил. Раньше отец даже трогать его не разрешал.

– А я не обрежусь?

– Не-ет. Ты уже большой.

Конечно, большой, думал Витька, ощущая в руке приятную гладкую тяжесть. Один на речку хожу. Плавать по-всякому умею. Уху варить.

Лес кончился. Показалась Гнилуша. Пацаны разгонялись и с криками прыгали в воду с обрывчика. На всю старицу орали.

– А уедешь когда?

Отец помолчал.

– Завтра… наверное.

Витька покрепче взял отца за руку, шагал широко и ничего не говорил. Даже не заревел, хотя и очень хотелось.

Художник

Дэзовский слесарь Сергей Назаров нарисовал картину. Случайно вышло. Пришел домой пообедать, а там внук мучается с акварельными красками – в школе велели нарисовать осенний пейзаж. Деду интересно стало, сначала только советовал, потом сам за кисточки взялся. Внук давно на тренировку убежал, а он все щурился в окно. Срисовывал их старый, слегка запущенный московский дворик.

Неплохо получилось. За окном уже стемнело, а он сидел на кухне, пил чай и рассматривал акварель. Все, в общем, так себе вышло, но куст сирени, который он лет десять назад посадил у забора, как живой стоял. Осенний, прохладный, с вечерним солнцем на листьях. Назаров мыл кисточки и хитро, с каким-то глуповатым превосходством его рассматривал. Ему ясно было, в чем дело. Куст был самым темным, чтоб воду в банке лишний раз не менять, он заливал его последним, и руки кое-что вспомнили. Он уже не торопился, внимательно его рассмотрел, намечая карандашом пропорции, и увидел интересный силуэт. Куст был упрямый, несмотря на позднюю осень, весь в зеленых, чуть скукоженных листьях, сквозь которые просматривались серые побеги. Он взял самую мягкую беличью кисточку, обработал ее лезвием и ножничками, как когда-то учили, и тщательно все отделал, выписывая листочек за листочком. Поэтому и получилось. Назаров смотрел акварель, рассеянно грыз ногти и тихо улыбался.

Ночью уснуть не мог, продумывал, как надо было делать, и ему очень хотелось попробовать. Надо было рисовать весь дворик. Он тихо поднимался, стараясь не разбудить жену, шел курить и вспоминал старенького школьного учителя рисования. Это было бог знает когда. Учитель хвалил и говорил матери, что Сереже обязательно надо идти учиться. Но куда бы он тогда пошел? Назаров и теперь этого не знал. А ведь мог бы, наверное. Все время рисовал. В школе, потом в армии служил художником в политотделе дивизии – плакаты рисовал, там тоже хвалили. После армии как отрезало. Работал, женился. Странно, удивлялся он, гася окурок в пепельнице, – ни разу в жизни не сделал ни одного пейзажа, ни одного портрета настоящего.

Назарову было пятьдесят четыре года. Среднего роста, худой, светловолосый и светлолицый мужик. Довольно обычный с виду. Только глаза у него были темно-синие. Брови светлые, будто выгоревшие, а глаза такие необычные, что люди часто в них вглядывались так, что неловко становилось.

Они с женой жили вместе с дочкой и двумя внуками – Антоном и Машенькой – в их старой квартире, бывшей коммуналке, в арбатских переулках. Назаров, как на фабрике перестали платить, ушел слесарем в свой ДЭЗ. Его здесь все знали, и он всех знал. Он не пил из-за язвы и зарабатывал неплохо.