Виктор Ремизов – Кетанда (страница 5)

Но радость судорожно мешалась с паническим страхом, почти ужасом. Господи, я уже старый, я самого простого еще не попробовал, мне же… С трясущимися руками и душой припустился домой. Уже по дороге решил, что надо делать.

Дома никого не было. Назаров прикрепил к мольберту чистый лист ватмана, торопился, боялся, помешают. Сначала сделал быстрый набросок в карандаше – только голову. Ему не очень понравилось. Было очень похоже, но слишком красиво… или слишком взросло, что ли? Он вглядывался в рисунок, машинально открывая тюбики – можно было выправить дело красками. Начал заливать. Появилась нежность. Назарова охватило сладкое нервное волнение. Он был почти уверен, что все получится – внучку, Машеньку, он больше всего на свете любил.

Дверь глухо брякнула в коридоре. Он вздрогнул, прислушался, но так и не поняв, кто пришел, снял мокрый рисунок с мольберта и осторожно спрятал в стол.

В комнату вошла Татьяна, расстегивая пальто.

– Ты чего не на работе? – начала было, но, увидев безумный, растерянный взгляд мужа и разложенные тюбики, вспыхнула глазами и молча вышла на кухню.

Назаров себя чувствовал школьником, сбежавшим с уроков и застуканным матерью. Он знал, что жена права, но была уже в этой комнате и какая-то его правда. Непонятная, может, и преступная… но она тихо пребывала рядом с ним. Не уходила.

Назаров стал убирать краски и услышал тихие всхлипы жены. Татьяна плакала редко. Он нахмурился и пошел на кухню.

Татьяна сидела за столом и глядела в окно. Назаров вздохнул тяжело и виновато, как бы извиняясь, но какой-то тихий бес толкал изнутри: только пол-лица успел сделать…

– Я все это выброшу! – Татьяна повернулась. В мокрых глазах нехорошая твердость. – Нас как будто нет совсем – уже и днем сидишь! Ты в прошлом месяце сколько принес? Что мне, еще один подъезд взять?!

Все это было правдой. Татьяна после работы ходила мыть подъезд в девятиэтажке. Назарова это почему-то унижало. Он предлагал ей бросить, но денег не хватало. Дочка была в разводе.

Назаров стиснул зубы и ушел в комнату. Достал из шкафа «Осень», «Зиму», подумал и взял несколько эскизов «старух», которые получше. Он двигался так, будто не сам это делал. Как будто это у него давно было решено. Положил все в пакет, оделся и вышел на улицу. Арбат был совсем рядом.

Он прошел весь ряд торговцев картинами. Потом вернулся к одному толстому молодому парню, у которого было несколько неплохих пейзажей.

– Ты что, мужик, купить что-то хочешь? – весело спросил толстяк, отрываясь от разговора с таким же продавцом. Он бесцеремонно и снисходительно оценивал Назарова.

– Да нет, я вот, принес тут…

– Прине-е-ес, – парень потер замерзшие руки. – Ну, показывай.

Назаров достал рисунки. Парень быстро, но внимательно проглядел.

– Если все, то по пятьсот рублей возьму.

Назаров растерянно молчал. Не потому, что очень мало предложили, он и не думал об их цене, но ему ужасно жалко их стало. Отдаст сейчас – и все, и больше не будет этих рисунков. Стоял и тупо смотрел куда-то мимо парня.

– Ну ладно, давай все за три тысячи. Хорошая цена. А то сам стой – менты за так заберут. Ты где их взял-то?

Назаров забрал деньги, сунул пустой пакет в карман куртки и пошел в переулок. Темнело. Фонари уже зажглись. Он медленно шел по недавно выпавшему, но уже грязному снегу. Обходил машины, стоявшие на тротуаре, пропускал спешивших людей. Ему не хотелось домой. Чувствовал себя так, будто у него только что грубо отняли что-то. Да я этих «старух» по пять штук в день могу делать – пытался успокаивать себя. Не выходило. Ему не хотелось писать «старух», ему хотелось закончить Машку, но он знал, что на это может уйти много времени. Может быть, месяц или больше. Да и получится ли?

Из грязного полуподвального окошка дворницкой, где у него была слесарка, пробивался свет, Назаров свернул в подвал.

Его напарник, вечно безденежный, но всегда веселый и громкий Гришка, по кличке Гуляй, сидел за маленьким столиком с дворником-студентом Юркой Киселевым. Дым коромыслом. На столе полбутылки водки и открытая банка «Кильки в томатном соусе». В карты играют. На голове у Киселя – высокий новогодний колпак с золотыми звездами, золотым хвостом на самом верху и резинкой под подбородок. Когда Назаров вошел, Юрка начал было снимать…

– Куда?! – заорал на него Гришка и упал от хохота головой на стол.

Кисель снова надел и снисходительно улыбнулся, качнув хвостом.

– Заходи, заходи, Назарыч! Плеснешь в душу? – Гришка налил водки в свой стакан.

– Давай, – Назаров взял водку. Руки у него подрагивали, душа тоже.

– Мы тут с Киселиком, – Гришка с оттяжкой врезал картой о стол, – в дурачки сражаемся. Проиграл – будь любезен колпачок примерить. Так он у меня все время в нем сидит! – Гришка выложил на стол три последние карты – А, Кисель? Колпаком крой! Ты чего ее греешь-то, Серега?! – обернулся он на Назарова.

– Не буду я, – Назаров поставил стакан на стол. Под банку килек был подложен один из его осенних пейзажей. Не самый плохой. По краскам расплывался оранжевый томатный кружок. – Пойду.

Он шел домой и думал, что никому эти его судороги не нужны. Не понимают они, живешь, мечешься, вокруг и взглянуть некогда. Назаров остановился, поднял голову к небу, но там было пасмурно, да и темно уже. Он и сам не мог понять, что с ним происходит. Зачем ему надо писать Машку? Что потом-то? Ну, предположим, получится. Хорошо получится, как у Сурикова. И что? Он остановился – готовый портрет внучки встал перед глазами. В висках застучало то ли от счастья, то ли от страха, мурашки пошли всем телом. Господи, да неужели же смогу?

Несколько раз за ночь вставал, курил, чай пил. Вроде ни о чем особенно и не думал, а уснуть не мог. Машку почему-то было жалко. Не портрет, а настоящую, живую Машку.

Утром дождался, пока жена уйдет на работу, неторопливо умылся, постоял, глядя в окно, и позвонил начальнице. Сказал, упрямо нахмурившись, но спокойно, что больше на работу не придет. И положил трубку.

В комнате на мольберте его ждала «Машка». В карандаше пока. Одна щека только залита. Нежная детская щечка.

Жизнь

Студент московского университета Александр Парамонов бегло прочитал письмо. Дед, как всегда, подробно и длинно описывал свою деревенскую жизнь: пенсию получил, починил крышу, какой-то дальний родственник помер – Сашка и не слышал о нем никогда. В конце письма опять носки просил: «…как у Шурки, помнишь, без резинок, а то ноги затекают». Письмо было неинтересное, а за носки стыдно стало.

На следующий день Парамонов ушел после второй лекции и купил – именно такие, какие дед просил. Карамелек еще два килограмма добавил и, не поленился, доехал до центрального почтамта, чтобы побыстрее дошло.

Посылочный ящичек полупустой получался, он не сумел придумать, что еще положить, добил посылку толстой оберточной бумагой.

И вот теперь довольный, хотя слегка все же виноватый – полгода до этих носков руки не доходили, ехал в метро и вспоминал, как последний раз был у деда. На ноябрьских праздниках.

Пурга мела. Противная, осенняя. Снега на земле почти не было, и белая крошка струилась по замерзшей грязи. Парамонов шел с железнодорожной станции, подняв воротник легонькой пижонской куртки, отворачивался от колючего ветра и радостно представлял, как заскрипит сейчас тяжелая, обитая войлоком дверь и он войдет. И как дед сначала глянет непонимающе и глупо, а потом заматерится недовольно, что не предупредил. И они обнимутся.

Свернул на Трудовую. Четвертый дом по правой стороне был их. Дядь Шура Полозков, сосед и дедов кореш, стоял, опершись на свою калитку, глядел на улицу.

– Здорово, дядь Шур! – окликнул его Парамонов, слегка притормаживая.

– Здорово, – ответил дядь Шура тем же безразличным голосом, что и всякому проходящему мимо.

Не узнал, понял Парамонов и, брякнув щеколдой, вошел в свой двор, глаза скосил на дядь Шуру – сейчас-то узнает? Тот развернулся к нему, внимательно смотрел через невысокий штакетник, кто это там к соседу пошел, но так, кажется, и не узнал. Узнал бы, так обязательно чего-нибудь закричал. Они с ним друзья были. За грибами ходили. Дед не любил собирать, а дядь Шура всегда брал маленького Сашку в лес. Сашка тогда ужасно гордился этим делом.

Дома никого не было. Сашка нащупал ключ на обычном месте, зашел. У деда, как всегда, было чисто, печь недавно протоплена. Сашка сбросил сумку, снял куртку и осторожно прислонился спиной и ладонями к горячему беленому боку. Улыбался, тянул замерзшим носом воздух. Нигде не было такого запаха. Дымом печным пахло, овчиной от дедова тулупа, а когда баба была жива, стряпней, кислым молоком или квасом и свежим хлебом. Стариками пахло. Старой жизнью.

В магазин, наверное, пошел, подумал Сашка. Улыбаясь невольно, представлял, как дед идет из магазина. Открывает калитку, пристраивает сумку с хлебом на лавочку, закрывает калитку, она и так бы закрылась, на пружине, но дед обязательно закроет сам, потом на щеколду. Посмотрит рассеянным взглядом в оба конца улицы и только потом пойдет в дом. Мимо окон. Сашка улыбался все шире. Хотел сначала спрятаться за дверью, как он всегда и делал, и схватить деда сзади, но потом передумал. Испугается. Это маленькому можно было… Почти два года не был – какой он стал?