Виктор Ремизов – Кетанда (страница 4)

На следующий день Назаров, не понимая, как получилось – может, оттого, что на улице было солнечно и весело, ноги сами несли, – пошел в «Лавку художника» и купил краски в тюбиках, бумагу и кисточки. И мольберт. Все стоило дорого, даже пришлось занять денег. Домой сразу не понес, положил к себе в слесарку. Пошел после обеда, когда дома могли быть только внуки.

– Антоха, смотри, чего я нам принес, – зашумел прямо с порога.

Дома никого не было. Назаров распаковал мольберт, поставил к окну, погладил ладонью гладкую поверхность, постоял, подумал о чем-то и прикрепил кнопками новый ватманский лист. Взялся было за краски, но отложил, позвонил в контору и сказал, что заболел – желудок прихватило. Краски были настоящие, пахли интересно, нежным чем-то, кисленьким, он выдавливал их прямо на бумагу. По чуть-чуть. Размазывал пальцем, мочил водой, смешивал. И смотрел за окошко: солнце садилось, их дворик погружался в тень.

Больше месяца он рисовал этот уголок – с работы не уйти было, да и домашние мешали, но главное – не нравилось Назарову то, что получалось. Деревья почти совсем облетели, он рисовал по памяти, а чаще брал одно дерево или угол дома и писал его по-разному. Почти каждый вечер сидел с красками. Жена, Татьяна, сначала заинтересовалась, обсуждали вместе, но потом перестала понимать, а иногда и злилась – мужик целыми днями картинки рисует. Да ладно бы картинки, а то одну и ту же.

Но он нарисовал. Пейзажик, кажется, получился что надо. Непонятно почему, но вроде получился. Всем понравилось, даже жене. На другой день он сделал его же, тот же дворик, только уже под снегом. Получилось. И быстро, и хорошо вышло. Денек, правда, был грустный и пасмурный, но какой уж был. Назаров глазам своим не верил, но все было на месте, он снял акварель с мольберта и сел под лампу. Жена подошла, вытирая руки о передник. Долго смотрела из-за спины. Назаров не выдержал и повернулся. И Татьяна смутилась, во взгляде ее было тихое, испуганное удивление и растерянность. Будто она Назарова первый раз в жизни видит.

Жизнь, однако, шла как обычно, Назаров ходил на вызовы, работал в слесарке, а сам все время думал, что бы еще написать. Дворов вокруг было полно, можно было, конечно, попробовать. Но как это я усядусь – знакомые ведь ходят. Да и что в этом интересного? Двор и двор. Сидел в библиотеке, подолгу смотрел пейзажи известных художников – там тоже все было просто. Измучился совсем.

Так он маялся недели три – никак ничего не мог начать. Ездил за город с мольбертом, но декабрь стоял морозный, и краски замерзали. Да и не в них было дело. Чего-то Назаров не понимал в этом деле, спал плохо, на кухне сидел по ночам. Он не понимал даже, чего он, собственно, понять-то хочет.

В конце декабря – субботнее утро было – позвонила начальница и попросила сходить на Гоголевский бульвар – там в подвале потекло. Назаров пошел за инструментом в слесарку, посидел, нервничая – в этом старом доме на Гоголевском жил художник Харламов. У него была большая мастерская на верхнем этаже. Назаров еще помогал ему свет монтировать – сотню лампочек под потолком тогда укрепили на специальной подвеске. Он забежал домой, взял два своих пейзажа. Может, его еще дома не будет?

В подвале часа полтора провозился, из рук все валилось, испачкался, штаны и ботинки измочил. Думал пойти переодеться, но плюнул и пошел как был.

Дверь открыл сам художник. В синих рабочих штанах, заляпанных красками, заляпанной футболке и тапочках на босу ногу. Заспанный.

– Заходи, – бросил он Назарову и пошел по темному коридорчику в мастерскую. – Что стряслось?

– Да так, ничего, я вот зашел… Здрасте… – Назаров шел за ним, волновался ужасно, забыл со страху, как его зовут.

Харламова звали Владимир Васильевич. Это был невысокий, нестарый еще и крепкий мужик. Глаза мутноватые и невыспавшиеся, но все равно такие мягкие и умные, что Назарову было неудобно смотреть.

– Погоди-ка… – художник вышел, хлопнул где-то дверцей холодильника и вернулся с тремя бутылками пива.

– Не-не, спасибо, – очнулся Назаров, – я… не пью. Я вот тут, – отнимающимися руками вынул папочку из сумки, – хотел вам показать…

Назарову совсем худо стало, когда его акварельки выползли на свет божий – вокруг было полно картин. Больших, маленьких и очень больших.

Харламов выпил стакан, наморщил лоб, прислушиваясь к себе, опустился на стул и взял в руки рисунки.

– Садись. Нет, дай-ка вон очки!

Он долго рассматривал. Сначала «Осень», потом «Зиму», потом снова взял «Осень». Назаров не знал, куда себя деть. Волнение под самое сердце подкатило. Не мог ждать. То ему казалось, что Харламов явно с похмелья и ничего не соображает, то вдруг становилось стыдно, что вообще приперся с этим…

– Неплохие акварели, чьи это? – Владимир Васильевич снял очки и внимательно посмотрел на Назарова.

– Мои.

– Ты вроде в жэке работал?

– Ну да…

Харламов помолчал, глядя куда-то сквозь рисунки. Потом снова нахмурил лоб, налил пива, медленно выпил и закурил. Взял рисунки со стола и пошел к окну.

– Ну что, хорошо сделано. Ты учился?

– Да нет, раньше там… Случайно, в общем, вышло… – У Назарова маленько отлегло.

– Гм… Случайно. У меня студенты… Н-да, – он снова внимательно посмотрел на Сергея. – Так я не понял, ты давно этим грешишь?

– Да вот сам не пойму, как вышло. Сначала не получалось, а тут смотрю – вроде ничего. – Назаров глуповато улыбнулся. – Как больной, ей-богу, хожу, только об этом думаю. Странно – кисточки да краски, а вот раз – и небо. Вы понимаете? И вроде точно небо… – Назаров покосился на художника. – А как так получается – не понимаю. Я ведь ничего такого не делаю, раньше, в молодости, так не было – рисовал и рисовал. А мог и не рисовать.

Назарову казалось, что несет не пойми чего, вообще говорит не о том. Но Харламов, кажется, хорошо понимал.

– Небеса у тебя что надо! – Владимир Васильевич уважительно качнул головой. – Это уж, видно, рука. А башка, она может и не понимать. Ну ладно, раз уж ты пришел. – Он прислонил «Осень» к бутылке, прищурился. Не глядя, достал чистый шпатель из банки. Потянулся к рисунку и опять замер, что-то рассчитывая. – Вот так, наверное… – Он повернулся к Назарову. – Добавь сюда бабульку на лавочке. В чем-нибудь темном, понимаешь? Композицию подтянешь. А эту тень послабее сделай… Зажелти, что ли. Да и убавь, наверное… – Он опять о чем-то задумался. – А так все хорошо… Все у тебя здесь есть. Настроение шикарное. Старый двор. Осень. Тепло. Пусть бабулька посидит, на солнышке погреется.

Назаров растерянно молчал. Первый страх у него прошел, и теперь он пытался что-то понять из того, что говорил Харламов.

– Чего ты?

– Да там… нет лавочки… – брякнул первое, что пришло в голову. В душе же был счастлив. Понимал, что пейзаж его одобрен, и хотелось попробовать со старухой…

– Ну и что теперь? Не бойся ничего – у тебя получится. А не хочешь, не добавляй. Да пиши побольше – сам многое поймешь.

Харламов разговаривал с Назаровым как с равным. Или почти как с равным. Назаров это хорошо понял. Шел домой сосредоточенный, ничего вокруг не видел.

Не вышло у него ничего с этой бабкой… Все ногти съел. Недели две мучился, штук двадцать их сделал. На разных лавочках, с книжками, с внучатами, даже настоящих местных старух пытался «усадить». Не выходило. Некоторые старухи на отдельном листке ну прямо как живые, даже сам удивлялся, а в пейзаж не идут. Назаров не понимал, в чем дело. Казалось, бери да делай! Но… пейзаж оставался сам по себе, а бабка в нем как какая-то случайность, да еще сидит задумавшись, напасть такая. Можно было к художнику сходить, но неудобно было, и Назаров пошел в Третьяковку – Харламов велел ходить.

Часа полтора он выдержал в галерее. Летел домой, как кипятком ошпаренный. «Поперся, старый осел… – шипел яростно. – Пяток картинок намазал и в Третьяковку. Место себе присматривать? Ой-ёй-ёй! Ой-ёй! Сказано было – пиши. Значит – пиши! – Он рубанул рукой воздух. Какая-то тетка испуганно шарахнулась в сторону. – А то Суриков ему не понравился. Небрежно больно…»

С Суриковым, действительно, вышло неловко. В Третьяковке как раз была выставка его акварелей. Назаров сразу туда и пошел. И первое, что он внимательно рассмотрел, было несколько заграничных набросков. «Испанские дворики», «Неаполь», «Берлин». Быстрые рисунки, словно для памяти сделанные. Назаров видел, что его «дворик» совсем не хуже. Он подходил совсем близко и, сосредоточенно всматриваясь, «правил цвет», а от некоторых небрежностей, которых уже нельзя было поправить, болезненно морщился. Как будто выговаривал Сурикову.

Но дальше шли портреты, и Назаров занервничал. От них невозможно было оторваться. Казалось бы – женское лицо. Всего-то и взглянула на тебя. А во взгляде этом – всё. Всю ее видно и понятно. Растерянная отчего-то и стесняется – вот-вот краской пойдет, и тут же вроде как жалеет тебя, хоть жену бросай! И видно же – конкретная простая крестьянка. Легко, мазками с натуры набросана, а ощущение, что сразу все русские бабы на тебя смотрят!

«Господи, да неужели ж так можно! – шевельнулось у Назарова в душе. – Ведь это всего-навсего краски так лежат!» Он почувствовал какое-то радостное облегчение: вот ведь смог человек. Даже так смог! Неужели и я смогу?!