Виктор Ремизов – Кетанда (страница 2)
– Здорово, Федор Савелич!
– Здорово, зятек, – дед подал руку, на которой не хватало двух пальцев. – В саду пойдем сядем, мать расхворалась… Давай, Витька, помогай. Там она наготовила.
Они сели за стол под старую яблоню. Мужики выпили по полстакана. Закурили молча. Витька ничего не понимал. Отец-то и всегда молчаливый, но деда было не угадать. Молчит, как в рот воды набрал.
Он болтал ногами под лавкой и наблюдал, как мошки от лампочки падают в холодец, в горчицу и деду в стакан. Комары звенели, Витька смачно хлопал по голым коленкам и чертыхался по-взрослому. Думал, что бы такое рассказать. Хотел рассказать деду, куда они завтра пойдут рыбачить, даже уже и рот открыл, но почему-то не стал.
– Ешь, чего не ешь? – ткнул дед беспалой рукой в тарелки. – Бабка кому готовила?
Налил еще водки.
– Ну, давай, зятек, с добрым свиданьицем… – сказал ехидно и, не дожидаясь отца, выпил. Свернул пучок зеленого лука, положил на хлеб и, придавив сверху салом, откусил сразу половину. Стал жевать, отвернувшись в сторону.
Витька взял пирожок, разломил, внутри были капуста с яйцом. Он встал и пошел на кухню за молоком. Заодно налил и квасу в большую кружку, чтобы с мужиками чокаться. Возвращался обратно осторожно, стараясь не плескать.
– Чисто кобель ты, Миша, люди так не делают, – услышал негромкий, строгий голос деда. – Человеку терпелка на что-то дана…
Когда Витька допил молоко, его отправили спать. Да ему и самому не интересно было. Дед шуток не шутил, частушек не выдумывал, а, наоборот, выговаривал отцу, как маленькому. Говорил, что теперь все с жиру сбесились, рассказывал, как на войне тяжело было, как он раненого командира с поля боя вынес, тряс оторванными пальцами. Витька все эти рассказы знал, да и отец тоже. Отец молчал, крутил хлебный катышек в пальцах. Один раз только поднял на деда глаза:
– Не поймешь ты меня, Федор Савелич, чего и говорить-то об этом…
– А о чем тогда?! – взъярился дед. – Давай о бабах! Повидал их! От тебя не отстану! Да только не упомню ни одной, слава те Господи! Нет их в моей старой жизни, понимаешь ты, я нынче думал про то – совсем нет! Одна пакость вспоминать! А бабка моя есть! Дети! Внуки вот! Ты этого не понимаешь! Разбросался! – Дед отвернулся, но тут же снова прищурился на отца. – Ему-то, – ткнул он в Витьку, – что скажешь?! Ты же для этого приехал?! Скажи! Я послушаю!
Тут Витьку и отправили. Отец отвел.
Проснулся первый. Не по будильнику. За окнами чуть засерело. Как раз, понял – и растолкал отца.
Свежо было. Край неба за селом, как раз в той стороне, куда они шли, только-только начал светлеть.
Когда Витька ходил с Колтушей, они всегда загадывали: если до старицы успеют, пока солнце не выйдет, будет клев. Иногда и бегом приходилось навернуть. А последний раз Витька потихоньку загадал: если успеют, то отец приедет, как обещал. И отец приехал.
Но сегодня они успевали. А от старицы Гнилуши до Хопра рукой подать. Дед рассказывал, что старица раньше была Хопром, но потом отделилась и сделалась Гнилушей.
– Дед совсем без памяти стал, – вздохнул Витька, копируя бабку. – То у него на войне плохо, то хорошо… Напился и врет, что он живого командира на себе вынес. И что ему потом орден выдали. А он же одного… и того всего изрикошетили. Сам мне говорил, что он специально его себе на спину положил, чтобы не убило. Вот и не убило. Только руку и плечо… И орден ему не дали, медаль только.
Он посмотрел на отца. Отец был большой. В два раза сильнее деда. Если бы он воевал, у него обязательно был бы орден.
– Ты слушайся деда, сынок… – Отец шел, думая о чем-то своем. – Вырастешь, все поймешь. – Он замолчал на минуту. Витька видел, что он еще что-то хочет сказать, но не говорит. – И про войну тоже поймешь… Ты другого своего деда и не видел. Убило его.
Замолчали. Шагали, поднимая легкую пыль, прибитую ночной росой. Каждый о своем думал.
– Как же убило? – спросил вдруг Витька. – Мама говорила, что он на войне вас бросил к другой женщине. И письмо баба получила от другой женщины?
Отец остановился, отпустил Витькину руку и полез за сигаретами.
– Не знаю, я маленький тогда был, как ты… Не видел я никаких писем.
Отец прикурил, взял Витьку за руку, и они снова зашагали.
– А как же деда Петя?
– Он тебе неродной.
– А тебе родной?
Отец улыбнулся было, но Витька был серьезен.
– Ну… родной, конечно. Мама после войны за него замуж вышла, и он нас вырастил. Но мой настоящий отец – деда Вася.
Витька помолчал, соображая.
– Все равно…
– Что?
– Он мне родной…
– Кто?
– Деда Петя! А деда Вася мне неродной. Я же его не видел!
Рыбак на велосипеде обогнал их. Длинные удилища, подвязанные к раме, вздрагивали тонкими кончиками. Звонок на кочках позвякивал сам собой.
Они и не заметили, как миновали старицу, и теперь шли к Хопру просторным дубовым лесом. Узорчатые тени падали под ноги. Витька скакал, стараясь попадать на солнечные пятнышки. Вдоль дороги росла высокая трава и цветы. Сухощавый, невысокий мужик, голый по пояс, косил недалеко. «С-с-ши-н-нь… С-с-ши-н-нь… С-с-ши-н-нь…» – отдавалось в лесу. Когда они поравнялись, мужик перестал косить, оперся на черенок и стал смотреть на них. Завидует, понял Витька. Видит, что мы на рыбалку идем.
– А ты косить умеешь? – спросил он отца.
– Умею.
– А картошку окучивать?
– И картошку…
– Я тоже умею. Мне дед маленькую тяпку сделал. Мы с ним окучивать ходим, баба не может. У нее ноги больные.
Кузнечик вылетел из травы, сделал дугу и сел впереди прямо на дорогу. Витька коршуном на него упал, да промазал, стал красться, но тот близко уже не пустил и улетел далеко. Витька вернулся к отцу.
– Синекрылка, – сказал он, сделав безразличное лицо, – на таких не клюет. У них яд коричневый. Надо желтокрылок наловить зеленых. На них клюет.
– И кто же на них клюет?
– Как кто? Ты не знаешь?! – Витька забежал вперед, заглядывая отцу в глаза. – Язи! Голавли! Хочешь, наловим? Под мостом полно голавлей. Вот такие…
Они отошли от дороги и стали обследовать луг. Роса еще не высохла, кузнечики были вялые и не спугивались. С трудом нашли три штуки. Витька поймал синекрылку.
– Ты же говорил, они ядовитые?
– Ну пусть, – Витька осторожно, чтобы другие не вылезли, засовывал серого толстопузого кузнеца в спичечный коробок. Кузнец сердито шевелил усами и пускал коричневую ядовитую слюну.
Вскоре дорога спустилась в прибрежный ивняк, резко запахло речной свежестью, и отец с сыном вышли на реку. Берега были высокие, кудряво и густо заросшие дубами и огромными старыми тополями.
Неглубокий перекат перед ними радовался золотистому солнечному утру, болтал сам с собой и весело скакал по цветным камушкам и переливчатой ряби песка. Тихая прибрежная трава искрилась росой. Из гулкой тишины леса раздавался крик кукушки. Отец щурился на воду, на солнечные зайчики и чуть заметно улыбался. Кукушку считает, понял Витька, – загадал чего-нибудь и считает.
Река неторопливо закручивала мягкие водяные травы и вскоре уходила в сонный ленивый омут. Ласточки из голубой высоты падали в лесную тень, чиркали клювиками по гладкой поверхности и с веселым щебетом снова взмывали выше тополей. Уже жарко было.
Витька видел все это сто раз, но все же стоял, держа отца за руку, и ждал, пока тот насмотрится.
– Во-он там мужики лещей ловят, – показал он на другой берег. – Мы с Колтушей пробовали, но у нас удочки короткие.
Отец засучил штаны, посадил сына на шею, и они перешли. Вскоре тропинка вывела их на укромный песчаный пляжик, еще мокрый от утренней росы.
Перед ними был глубокий омут, которого Витька побаивался, никогда здесь не купался. Отец размотал и забросил донки, подвесил маленькие колокольчики, и они уселись на бревнышко. Витька, совсем как взрослый, подпер кулаком подбородок и решил терпеливо ждать – понятно же, что большая рыба быстро не клюнет.
Он следил за длинненьким ивовым листочком, тот, изогнувшись, лежал на поверхности, почти ее не касаясь. Сначала листочек медленно, как легкий кораблик, плыл по течению, потом попал в водоворот и теперь кружился в растерянности. Не знал, как выбраться. Отец курил и тоже смотрел на листочек.
Он хотел сам все рассказать сыну. За этим и приехал. И вот теперь не мог. В городе он не раз пытался представить себе этот разговор. Думал, посадит его напротив себя, возьмет за плечи и поговорит. И все объяснит. Но у него и там-то, когда Витьки не было рядом, ничего не получалось. Он представлял наивные, полные любви Витькины глаза и дальше этого не мог двинуться в своем объяснении. Вся его решимость насчет новой любви и новой семьи куда-то девалась.
Можно было, конечно, ни с кем не видеться. Ни с Витькой, ни со Светкой, которая своей крошечной любовью и радостью выворачивала его наизнанку, но так он не мог. И к Витьке приехал сказать, что он его по-прежнему любит. И они договорятся видеться как можно чаще. В городе у него было много хороших правильных слов, и он сам начинал верить, что они будут видеться часто. Почти каждый день.
Он курил, чувствуя досаду и растерянность, посматривал на сына и мысленно разворачивал его для такого разговора, но Витька почему-то никак не разворачивался. Листочек выбрался и уплыл уже за кувшинки, и теперь Витька зорко следил за тонкой темно-синей стрекозой с бархатными крылышками. Он сто раз пытался поймать таких, но они все время летали над водой. Витька быстро глянул на отца – не поможет ли, потом снова на стрекозу, но вдруг бросил ее и уставился на отца. Странный он приехал. Не похож на самого себя.